(Это эссе основано на программном докладе на конференции Xtech.)
Стартапы возникают кластерами. Их очень много в Кремниевой долине и Бостоне и мало в Чикаго или Майами. Стране, которая хочет иметь стартапы, вероятно, придется также воспроизвести все то, что заставляет эти кластеры формироваться.
Я утверждал, что рецепт — это отличный университет рядом с городом, который нравится умным людям. Если создать эти условия внутри США, стартапы будут формироваться столь же неизбежно, как капли воды конденсируются на холодном металле. Но когда я задумываюсь о том, чего стоило бы воспроизвести Кремниевую долину в другой стране, становится ясно, что США — особенно влажная среда. Стартапы конденсируются здесь легче.
Попытка создать кремниевую долину в другой стране вовсе не является безнадежным делом. Есть возможность не просто сравняться с Кремниевой долиной, но и превзойти ее. Но если вы хотите этого добиться, вам нужно понимать преимущества, которые стартапы получают от пребывания в Америке.
1. США разрешают иммиграцию.
Например, я сомневаюсь, что Кремниевую долину можно было бы воспроизвести в Японии, потому что одна из самых характерных черт Кремниевой долины — это иммиграция. Половина людей там говорит с акцентом. А японцы не любят иммиграцию. Когда они размышляют о том, как создать японскую кремниевую долину, я подозреваю, что они подсознательно формулируют это как задачу создания долины, состоящей только из японцев. Такая постановка вопроса, вероятно, гарантирует провал.
Кремниевая долина должна быть меккой для умных и амбициозных, а мекки не бывает, если не впускать в нее людей.
Разумеется, то, что Америка более открыта для иммиграции, чем Япония, само по себе говорит не о многом. Иммиграционная политика — это одна из тех областей, где конкурент мог бы сработать лучше.
2. США — богатая страна.
Я вполне могу представить, что Индия когда-нибудь создаст соперника Кремниевой долине. Очевидно, что подходящие люди у них есть: об этом можно судить по количеству индийцев в нынешней Кремниевой долине. Проблема самой Индии в том, что она все еще слишком бедна.
В бедных странах отсутствуют вещи, которые мы принимаем как должное. Моя знакомая, путешествуя по Индии, подвернула ногу, упав со ступенек на вокзале. Когда она обернулась посмотреть, что случилось, то обнаружила, что все ступени были разной высоты. В индустриальных странах мы всю жизнь спускаемся по лестницам и никогда об этом не думаем, потому что существует инфраструктура, препятствующая строительству таких лестниц.
США никогда не были настолько бедны, как некоторые страны сейчас. На улицах американских городов никогда не было толп нищих. Поэтому у нас нет данных о том, что требуется для перехода от стадии «толпы нищих» к стадии «кремниевой долины». Можно ли совмещать и то, и другое одновременно, или же необходим некий базовый уровень процветания, прежде чем у вас появится кремниевая долина?
Подозреваю, что существует некий предел скорости эволюции экономики. Экономика состоит из людей, а взгляды людей за одно поколение могут измениться лишь до определенной степени. [1]
3. США (пока) не полицейское государство.
Еще одна страна, которая, как мне представляется, хотела бы иметь кремниевую долину, — это Китай. Но я сомневаюсь, что они уже способны на это. Китай все еще кажется полицейским государством, и хотя нынешние правители выглядят просвещенными по сравнению с прошлыми, даже просвещенный деспотизм, вероятно, может продвинуть вас лишь на часть пути к статусу великой экономической державы.
Он может дать вам заводы для производства вещей, спроектированных в других местах. Но сможет ли он дать вам проектировщиков? Может ли воображение процветать там, где люди не могут критиковать правительство? Воображение означает способность генерировать нестандартные идеи, а трудно иметь нестандартные идеи о технологиях, не имея при этом нестандартных идей о политике. И в любом случае многие технические идеи имеют политические последствия. Так что если вы подавляете инакомыслие, обратное давление неизбежно распространится и на технические области. [2]
Сингапур столкнулся бы с похожей проблемой. Сингапур, похоже, прекрасно осознает важность поддержки стартапов. Но хотя энергичное государственное вмешательство и способно заставить порт работать эффективно, оно не может силой вызвать к жизни стартапы. Государству, которое запрещает жевательную резинку, предстоит пройти долгий путь, прежде чем оно сможет создать Сан-Франциско.
А нужен ли вам Сан-Франциско? Разве не может быть альтернативного пути к инновациям, пролегающего через послушание и сотрудничество вместо индивидуализма? Возможно, но я бы поставил на то, что нет. Большинству людей с богатым воображением присуща определенная колючая независимость — когда бы и где бы они ни жили. Вы видите это в Диогене, говорящем Александру отойти и не заслонять солнце, и двумя тысячами лет позже — в Фейнмане, взламывающем сейфы в Лос-Аламосе. [3] Люди с воображением не хотят ни следовать за кем-то, ни руководить. Они наиболее продуктивны, когда каждый волен делать то, что хочет.
По иронии судьбы, из всех богатых стран именно США за последнее время потеряли больше всего гражданских свобод. Но я пока не слишком встревожен. Надеюсь, как только уйдет нынешняя администрация, естественная открытость американской культуры вновь заявит о себе.
4. Американские университеты лучше.
Чтобы засеять кремниевую долину, нужен отличный университет, а за пределами США таких пока немного. Я спросил у нескольких американских профессоров информатики, какими университетами в Европе восхищаются больше всего, и все они, по сути, ответили «Кембридж», после чего следовала долгая пауза, пока они пытались вспомнить другие. За пределами Америки, похоже, не так много университетов, сравнимых с лучшими американскими — по крайней мере, в области технологий.
В некоторых странах это результат сознательной политики. Правительства Германии и Нидерландов, возможно, из страха перед элитаризмом, стараются сделать так, чтобы все университеты были примерно равны по качеству. Обратная сторона заключается в том, что ни один из них не является выдающимся. Лучшие профессора рассредоточены, вместо того чтобы быть сконцентрированными в одном месте, как в США. Это, вероятно, делает их менее продуктивными, потому что рядом нет сильных коллег, способных вдохновлять. Это также означает, что ни один университет не будет достаточно хорош, чтобы служить меккой, привлекающей таланты из-за рубежа и формирующей вокруг себя стартапы.
Случай Германии довольно странен. Немцы изобрели современный университет, и вплоть до 1930-х годов их университеты были лучшими в мире. Сейчас у них нет ни одного выдающегося. Размышляя об этом, я поймал себя на мысли: «Я понимаю, почему немецкие университеты пришли в упадок в 1930-х годах, после того как они изгнали евреев. Но ведь к настоящему моменту они должны были восстановиться». А потом я понял: возможно, и нет. В Германии осталось мало евреев, и большинство знакомых мне евреев не захотели бы туда переехать. А если взять любой великий американский университет и убрать оттуда евреев, образуются весьма заметные бреши. Так что, возможно, попытка создать кремниевую долину в Германии была бы безнадежным делом, поскольку вы не смогли бы создать университет того уровня, который необходим в качестве семени. [4]
Для американских университетов вполне естественно конкурировать друг с другом, потому что очень многие из них частные. Чтобы воспроизвести качество американских университетов, вам, вероятно, придется воспроизвести и это. Если университеты контролируются центральным правительством, взаимные политические уступки потянут их все к среднему уровню: новый Институт X окажется при университете в округе влиятельного политика, а не там, где ему следовало бы быть.
5. В Америке людей можно увольнять.
Я думаю, одно из самых больших препятствий для создания стартапов в Европе — это отношение к занятости. Пресловутое жесткое трудовое законодательство вредит любой компании, но стартапам — особенно, потому что у стартапов меньше всего времени на бюрократическую волокиту.
Сложность увольнения сотрудников представляет особую проблему для стартапов, потому что у них нет избытка ресурсов. Каждый человек должен хорошо выполнять свою работу.
Но проблема не сводится лишь к тому, что у какого-то стартапа могут возникнуть трудности с увольнением того, кого нужно уволить. В различных отраслях и странах существует сильная обратная корреляция между результативностью и гарантией занятости. Актеров и режиссеров увольняют по окончании каждого фильма, поэтому они вынуждены выкладываться каждый раз. Младших профессоров по умолчанию увольняют через несколько лет, если только университет не решит предоставить им постоянную должность (tenure). Профессиональные спортсмены знают, что их снимут с игры, если они плохо сыграют всего пару матчей. На другом конце шкалы (по крайней мере, в США) находятся авторабочие, школьные учителя Нью-Йорка и государственные служащие, уволить которых практически невозможно. Эта тенденция настолько очевидна, что нужно сознательно закрывать глаза, чтобы ее не замечать.
Результативность — это еще не все, скажете вы? Что ж, разве авторабочие, школьные учителя и госслужащие счастливее актеров, профессоров и профессиональных спортсменов?
Европейское общественное мнение, судя по всему, готово мириться с увольнениями людей в тех сферах, где их действительно волнует результат. К сожалению, единственная отрасль, которая волнует их в достаточной степени на данный момент, — это футбол. Но это, по крайней мере, прецедент.
6. В Америке труд в меньшей степени отождествляется с работой по найму.
Проблема в более традиционных местах, таких как Европа и Япония, лежит глубже трудового законодательства. Опаснее само отношение, которое оно отражает: представление о том, что наемный работник — это своего рода слуга, которого работодатель обязан защищать. Раньше так было и в Америке. В 1970 году все еще предполагалось, что вы устроитесь в крупную компанию, на которую в идеале проработаете всю карьеру. Взамен компания позаботится о вас: постарается вас не увольнять, покроет ваши медицинские расходы и поддержит в старости.
Постепенно работа по найму избавлялась от таких патерналистских обертонов и становилась просто экономическим обменом. Но важность новой модели заключается не только в том, что она облегчает рост стартапов. Что еще важнее, на мой взгляд, так это то, что людям становится проще основывать стартапы.
Даже в США большинство ребят, оканчивающих колледж, все еще считают, что они обязаны устроиться на работу, как будто нельзя приносить пользу, не будучи чьим-то наемным служащим. Но чем меньше вы отождествляете труд с работой по найму, тем легче начать стартап. Когда вы рассматриваете свою карьеру как череду различных видов деятельности, а не как пожизненную службу одному работодателю, создание собственной компании несет в себе меньше риска, поскольку вы заменяете лишь один отрезок, вместо того чтобы перечеркивать всю структуру целиком.
Старые представления настолько сильны, что даже самым успешным основателям стартапов приходилось с ними бороться. Спустя год после основания Apple Стив Возняк все еще не уволился из HP. Он все еще планировал проработать там всю жизнь. И когда Джобс нашел человека, готового предоставить Apple серьезное венчурное финансирование при условии, что Воз уйдет из HP, тот сначала отказался, заявив, что разработал и Apple I, и Apple II, работая в HP, и нет никаких причин, почему он не может продолжать так и дальше.
7. Америка не слишком педантична.
Если существуют какие-либо законы, регулирующие бизнес, можно исходить из того, что стартапы на стадии зарождения нарушат большинство из них, потому что они не знают этих законов и у них нет времени выяснять.
Например, многие стартапы в Америке зарождаются в местах, где вести бизнес с юридической точки зрения запрещено. Hewlett-Packard, Apple и Google начинались в гаражах. Еще больше стартапов, включая наш собственный, изначально работали из квартир. Если бы законы, запрещающие подобные вещи, действительно строго соблюдались, большинства стартапов просто не существовало бы.
Это могло бы стать проблемой в более щепетильных странах. Попытайся Хьюлетт и Паккард управлять электронной компанией из своего гаража в Швейцарии, пожилая соседка тут же донесла бы на них муниципальным властям.
Но худшая проблема в других странах — это, пожалуй, усилия, необходимые просто для того, чтобы зарегистрировать компанию. Мой друг в начале 90-х основал компанию в Германии и был шокирован, обнаружив среди множества других правил, что для регистрации юридического лица требуется 20 000 долларов капитала. Это одна из причин, почему я сейчас не печатаю этот текст на ноутбуке Apfel. Джобс и Возняк не смогли бы найти такие деньги для компании, профинансированной за счет продажи микроавтобуса VW и калькулятора HP. Мы тоже не смогли бы запустить Viaweb. [5]
Вот совет правительствам, которые хотят способствовать развитию стартапов: почитайте истории существующих стартапов, а затем попытайтесь смоделировать, что произошло бы в вашей стране. И когда вы наткнетесь на то, что убило бы Apple, — устраните это.
Стартапы маргинальны. Их начинают бедные и робкие; они зарождаются в маргинальных пространствах и в свободное время; их создают люди, которые вообще-то должны заниматься чем-то другим; и хотя это бизнес, их основатели часто ничего не смыслят в бизнесе. Молодые стартапы хрупки. Общество, которое безжалостно срезает свои маргиналии, уничтожит их все под корень.
8. У Америки большой внутренний рынок.
На первых порах стартап держится на плаву надеждой выпустить свою первую версию продукта. Поэтому успешные проекты делают первую версию максимально простой. В США они обычно начинают с создания чего-то ориентированного исключительно на местный рынок.
В Америке это работает, потому что местный рынок — это 300 миллионов человек. В Швеции это сработало бы не так хорошо. В маленькой стране перед стартапом стоит более сложная задача: ему с самого начала приходится продавать на международном уровне.
Европейский союз отчасти и создавался для того, чтобы симулировать единый крупный внутренний рынок. Проблема в том, что его жители по-прежнему говорят на множестве разных языков. Поэтому софтверный стартап в Швеции по-прежнему находится в невыгодном положении по сравнению со стартапом в США, поскольку ему с самого начала приходится решать вопросы интернационализации. Показательно, что самый известный европейский стартап последнего времени, Skype, работал над задачей, которая была международной по своей сути.
Впрочем, к лучшему или к худшему, но, похоже, через несколько десятилетий Европа заговорит на одном языке. Когда в 1990 году я учился в Италии, мало кто из итальянцев говорил по-английски. Сейчас, кажется, от всех образованных людей ожидается знание языка — а европейцы не любят казаться необразованными. Эта тема, вероятно, табуирована, но если текущие тенденции сохранятся, французский и немецкий языки со временем повторят судьбу ирландского и люксембургского: на них будут говорить дома и в кругу эксцентричных националистов.
9. В Америке есть венчурное финансирование.
В Америке легче запускать стартапы, потому что здесь проще получить финансирование. Сейчас за пределами США появилось несколько венчурных фирм, но финансирование стартапов поступает не только от венчурных фондов. Более важным источником — поскольку он более индивидуален и появляется на более ранней стадии процесса — являются деньги частных бизнес-ангелов. Google, возможно, никогда бы не дошел до момента, когда смог привлечь миллионы от венчурных фондов, если бы сначала не получил сотню тысяч от Энди Бехтольшайма. А он смог им помочь, потому что был одним из основателей Sun. Этот сценарий постоянно повторяется в центрах зарождения стартапов. Именно этот сценарий и делает их стартап-хабами.
Хорошая новость состоит в том, что для запуска процесса достаточно просто успешно вывести на орбиту эти первые несколько стартапов. Если разбогатевшие основатели стартапов останутся поблизости, они почти автоматически начнут финансировать и поддерживать новые стартапы.
Плохая новость заключается в том, что этот цикл медленный. В среднем требуется, вероятно, около пяти лет, прежде чем основатель стартапа сможет делать ангельские инвестиции. И если правительства еще могут попытаться создать локальные венчурные фонды, предоставив собственные деньги и наняв сотрудников из существующих фирм для управления ими, то бизнес-ангелов может породить только органический рост.
Кстати говоря, частные университеты Америки — одна из причин столь большого объема венчурного капитала. Значительная часть денег в венчурных фондах поступает из их эндаументов. Так что еще одно преимущество частных университетов состоит в том, что солидная доля национального богатства управляется просвещенными инвесторами.
10. В Америке карьерные траектории обладают динамической типизацией.
По сравнению с другими индустриальными странами США довольно хаотично направляют людей по карьерным путям. Например, в Америке люди часто принимают решение поступать в медицинскую школу лишь после окончания колледжа. В Европе они, как правило, определяются еще в старших классах школы.
Европейский подход отражает старое представление о том, что у каждого человека есть одна конкретная профессия — что недалеко ушло от идеи о наличии у каждого своего естественного «места» в жизни. Если бы это было правдой, самым эффективным планом было бы выяснять призвание каждого человека как можно раньше, чтобы он мог получить соответствующую подготовку.
В США все устроено более бессистемно. Но по мере того как экономика становится все более гибкой и подвижной, это оказывается преимуществом — точно так же, как динамическая типизация оказывается эффективнее статической для нечетко сформулированных задач. Особенно это справедливо для стартапов. «Основатель стартапа» — это не та карьера, которую выберет старшеклассник. Если спросить в этом возрасте, люди выберут консервативные варианты. Они предпочтут понятные профессии вроде инженера, врача или юриста.
Стартапы относятся к той категории явлений, которые люди не планируют заранее, поэтому они с большей вероятностью появляются в обществе, где считается нормальным принимать карьерные решения на ходу.
Например, теоретическая цель аспирантуры (PhD) — подготовить вас к исследовательской деятельности. Но, к счастью, в США это еще одно правило, которое соблюдается не слишком строго. В США большинство аспирантов на программах по computer science находятся там просто потому, что хотели узнать больше. Они еще не решили, чем займутся потом. Поэтому американские аспирантуры порождают множество стартапов: студенты не чувствуют себя неудачниками, если не уходят в академическую науку.
Те, кто беспокоится о «конкурентоспособности» Америки, часто предлагают тратить больше денег на государственные школы. Но, возможно, у паршивых государственных школ Америки есть скрытое преимущество. Из-за того что они настолько плохи, у детей вырабатывается привычка ждать колледжа. У меня так и было: я знал, что узнаю так мало, что даже не понимаю, из чего выбирать, не говоря уже о том, что именно выбрать. Это деморализует, но, по крайней мере, заставляет сохранять непредвзятость.
Безусловно, если бы мне пришлось выбирать между плохими школами и хорошими университетами, как в США, и хорошими школами и плохими университетами, как в большинстве других индустриальных стран, я бы выбрал американскую систему. Лучше дать каждому почувствовать себя человеком, поздно раскрывшим свои способности, чем несостоявшимся вундеркиндом.
Отношение к жизни и взгляды
В этом списке явно не хватает одного пункта: американского менталитета. Принято считать, что американцы более предприимчивы и меньше боятся риска. Но у Америки нет монополии на это. Индийцы и китайцы кажутся весьма предприимчивыми, возможно, даже больше, чем американцы.
Некоторые говорят, что европейцы менее энергичны, но я в это не верю. Я думаю, проблема Европы не в том, что у них кишка тонка, а в том, что им не хватает примеров.
Даже в США самые успешные основатели стартапов зачастую оказываются технарями, которые изначально весьма робко относятся к идее создания собственной компании. Мало кто из них похож на тех компанейских рубаха-парней и экстравертов, которых принято считать типичными американцами. Обычно они способны наскрести энергию активации для запуска стартапа только тогда, когда встречают людей, которые уже сделали это, и понимают, что они тоже на это способны.
Я думаю, европейских хакеров сдерживает просто то, что они не встречают достаточного количества людей, у которых это получилось. Такую разницу можно наблюдать даже внутри США. Студенты Стэнфорда более предприимчивы, чем студенты Йеля, но не из-за каких-то различий в их характерах; просто у йельских студентов перед глазами меньше примеров.
Признаю, отношение к амбициям в Европе и США, по-видимому, различается. В США совершенно нормально быть открыто амбициозным, а в большей части Европы — нет. Но это не может быть неотъемлемым европейским качеством; предыдущие поколения европейцев были столь же амбициозны, как и американцы. Что же произошло? Моя гипотеза состоит в том, что амбициозность была дискредитирована теми ужасными вещами, которые амбициозные люди натворили в первой половине двадцатого века. Теперь бахвальство не в чести. (Даже сейчас образ сверхамбициозного немца задевает определенные струны, не так ли?)
Было бы странно, если бы катастрофы двадцатого века не повлияли на взгляды европейцев. После подобных событий требуется время, чтобы вернуть оптимизм. Но амбиции заложены в человеческой природе. Постепенно они проявятся снова. [6]
Как добиться большего
Этим списком я вовсе не хочу сказать, что Америка — идеальное место для стартапов. На данный момент это лучшее место, но выборка мала, а «на данный момент» длится не так уж долго. В исторических масштабах то, что мы имеем сейчас, — всего лишь прототип.
Давайте взглянем на Кремниевую долину так, как вы смотрели бы на продукт, созданный конкурентом. Какие слабые места можно использовать? Как сделать продукт, который больше понравился бы пользователям? Пользователи в данном случае — это те ключевые несколько тысяч человек, переезда которых в вашу кремниевую долину вы добиваетесь.
Начнем с того, что Кремниевая долина находится слишком далеко от Сан-Франциско. Пало-Альто, изначальный эпицентр, расположен примерно в тридцати милях, а нынешний центр — скорее в сорока. Поэтому люди, приезжающие работать в Кремниевую долину, сталкиваются с неприятным выбором: либо жить в унылой субурбии самой долины, либо жить в Сан-Франциско и тратить по часу на дорогу в один конец.
Идеально было бы, если бы кремниевая долина была не просто ближе к интересному городу, но и сама представляла интерес. И здесь открывается огромное поле для улучшений. Пало-Альто еще неплох, но все, что было построено позже, представляет собой худший образец безликой придорожной застройки. Измерить, насколько это деморализует, можно по количеству людей, готовых жертвовать двумя часами в день на дорогу, лишь бы там не жить.
Еще одна область, в которой вы могли бы легко превзойти Кремниевую долину, — это общественный транспорт. Вдоль всей долины ходит поезд, и по американским меркам он неплох. Иными словами, японцам или европейцам он показался бы транспортом из стран третьего мира.
Люди того типа, которых вы хотите привлечь в свою кремниевую долину, любят передвигаться на поезде, велосипеде и пешком. Так что если вы хотите победить Америку, спроектируйте город, где автомобили стоят на последнем месте. Пройдет еще немало времени, прежде чем хоть один американский город решится на такое.
Налог на прирост капитала
Есть также пара вещей, которые можно предпринять для победы над Америкой на национальном уровне. Во-первых, снизить налог на прирост капитала. Иметь самые низкие налоги на доходы физических лиц, судя по всему, не столь критично, поскольку для того, чтобы воспользоваться ими, людям приходится переезжать. [7] Но когда различаются ставки на прирост капитала, вы перемещаете активы, а не себя, поэтому изменения отражаются с рыночной скоростью. Чем ниже ставка, тем дешевле покупать акции растущих компаний по сравнению с недвижимостью, облигациями или акциями, покупаемыми ради дивидендов.
Так что если вы хотите стимулировать стартапы, вам следует установить низкую ставку на прирост капитала. Однако политики здесь оказываются между молотом и наковальней: сделаешь ставку низкой — обвинят в создании «налоговых поблажек для богатых», сделаешь высокой — лишишь растущие компании инвестиционного капитала. Как сказал Гэлбрейт, политика — это искусство выбора между неприятным и катастрофическим. В двадцатом веке многие правительства экспериментировали с катастрофическим; сейчас тенденция, похоже, смещается в сторону просто неприятного.
Как ни странно, лидерами сейчас являются европейские страны вроде Бельгии, где ставка налога на прирост капитала равна нулю.
Иммиграция
Еще одна область, в которой можно было бы обойти США, — это более разумная иммиграционная политика. Здесь можно извлечь огромную выгоду. Не забывайте: кремниевые долины состоят из людей.
Подобно компании, чье программное обеспечение работает под Windows, обитатели нынешней Кремниевой долины прекрасно осведомлены о недостатках Службы иммиграции и натурализации (INS), но мало что могут с этим поделать. Они заложники платформы.
Американская иммиграционная система никогда не работала хорошо, а с 2001 года к этому добавилась еще и изрядная доля паранойи. Какая часть умных людей, желающих приехать в Америку, вообще может в нее попасть? Сомневаюсь, что хотя бы половина. Это значит, что если бы вы создали конкурирующий технологический центр, который впускал бы всех умных людей, вы немедленно получили бы более половины лучших талантов мира — совершенно бесплатно.
Иммиграционная политика США особенно плохо подходит для стартапов, поскольку она отражает модель работы 1970-х годов. Предполагается, что у хороших технических специалистов есть высшее образование, а работа означает работу в крупной компании.
Если у вас нет высшего образования, вы не можете получить визу H1B — тип визы, который обычно выдают программистам. Но критерий, отсеивающий Стива Джобса, Билла Гейтса и Майкла Делла, не может быть хорошим. К тому же вы не можете получить визу для работы в собственной компании — только в качестве наёмного сотрудника в чужой. А если вы хотите подать заявление на получение гражданства, вам вообще не стоит рисковать и работать в стартапе: ведь если ваш спонсор обанкротится, вам придётся начинать всё сначала.
Американская иммиграционная политика отсекает большинство умных людей, а остальных направляет на непроизводительную работу. Было бы легко всё улучшить. Представьте, если бы вместо этого вы относились к иммиграции как к рекрутингу — если бы вы предпринимали сознательные усилия, чтобы находить самых умных людей и привлекать их в свою страну.
Страна, которая правильно выстроила бы иммиграционную политику, получила бы колоссальное преимущество. В данный момент можно стать меккой для умных людей просто за счёт наличия иммиграционной системы, которая впускает их внутрь.
Хороший вектор
Если взглянуть на то, что необходимо сделать для создания среды, где концентрируются стартапы, ничто из этого не требует великих жертв. Прекрасные университеты? Удобные для жизни города? Гражданские свободы? Гибкое трудовое законодательство? Иммиграционная политика, впускающая умных людей? Налоговые законы, стимулирующие рост? Не похоже, чтобы ради создания кремниевой долины вам пришлось рисковать разрушением своей страны; всё это ценно само по себе.
И тут, конечно, встаёт вопрос: можете ли вы позволить себе этого не делать? Я могу представить будущее, в котором для амбициозных молодых людей выбором по умолчанию станет создание собственной компании, а не работа на кого-то другого. Я не уверен, что так и будет, но именно туда указывает текущий тренд. И если таково будущее, то места, где нет стартапов, отстанут на целый шаг — подобно тем, кто упустил Промышленную революцию.
Примечания
[1] На пороге Промышленной революции Англия уже была самой богатой страной в мире. Насколько такие вещи вообще можно сравнивать, доход на душу населения в Англии в 1750 году был выше, чем в Индии в 1960 году.
Deane, Phyllis, The First Industrial Revolution, Cambridge University Press, 1965.
[2] Такое уже случалось однажды в Китае во времена династии Мин, когда страна по приказу императорского двора отвернулась от индустриализации. Одним из преимуществ Европы было отсутствие правительства, достаточно сильного, чтобы сделать подобное.
[3] Разумеется, Фейнман и Диоген принадлежали к близким традициям, но и Конфуций, хотя и был более вежлив, ничуть не охотнее позволял указывать себе, что думать.
[4] По аналогичным причинам попытка создать кремниевую долину в Израиле может оказаться безнадёжным делом. Вместо ситуации, когда евреи туда не едут, туда ехали бы только евреи, а построить кремниевую долину только из евреев ничуть не реальнее, чем только из японцев.
(Это замечание касается не качеств этих групп, а лишь их численности. Японцы составляют всего около 2% населения мира, а евреи — около 0,2%.)
[5] По данным Всемирного банка, требования к начальному капиталу для немецких компаний составляют 47,6% от дохода на душу населения. Дожили.
World Bank, Doing Business in 2006, http://doingbusiness.org
[6] На протяжении большей части двадцатого века европейцы оглядывались на лето 1914 года так, будто жили в мире грёз. Кажется более точным (или по крайней мере столь же точным) назвать годы после 1914 года кошмаром, чем годы до него — грёзами. Значительная часть оптимизма, который европейцы считают чисто американским, — это просто то, что они сами чувствовали в 1914 году.
[7] Точка, где всё начинает идти наперекосяк, по-видимому, находится в районе 50%. Выше этого уровня люди начинают всерьёз заниматься уклонением от налогов. Причина в том, что выгода от избежания налогов растёт гиперэкспоненциально (x/1-x при 0 < x < 1). Если ставка подоходного налога составляет 10%, переезд в Монако принесёт вам всего на 11% больше дохода, что даже не покроет дополнительных расходов. Если она составляет 90%, вы получите в десять раз больше дохода. А при 98%, как это ненадолго произошло в Британии в 70-х годах, переезд в Монако принёс бы вам в пятьдесят раз больше дохода. Весьма вероятно, что европейские правительства 70-х годов никогда не рисовали эту кривую.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Маттиасу Феллеайзену, Джессике Ливингстон, Роберту Моррису, Нилу Римеру, Югу Стейнье, Брэду Темплтону, Фреду Уилсону и Стивену Вольфраму за чтение черновиков этой статьи, а также Эду Дамбиллу за приглашение выступить.