(Это эссе основано на приглашённом докладе на конференции ICFP 2004 года.)
Я наблюдал за интернет-пузырём из первого ряда, поскольку в 1998 и 1999 годах работал в Yahoo. Однажды, когда акции торговались в районе 200 долларов, я сел и подсчитал, какой, по моему мнению, должна быть их цена. Получилось 12 долларов. Я подошёл к соседнему рабочему месту и сказал об этом своему другу Тревору. «Двенадцать!» — воскликнул он. Он попытался изобразить возмущение, но у него не очень получилось. Он не хуже меня понимал, что наша оценка была безумной.
Yahoo была особым случаем. Фиктивным было не только наше соотношение цены к прибыли (P/E). Половина нашей прибыли тоже была фиктивной. Конечно, не так, как у Enron. Финансисты, похоже, скрупулезно подходили к отчётности. Фиктивной нашу прибыль делало то, что Yahoo, по сути, находилась в центре финансовой пирамиды. Инвесторы смотрели на прибыль Yahoo и говорили себе: вот доказательство того, что интернет-компании могут зарабатывать деньги. Поэтому они инвестировали в новые стартапы, обещавшие стать «следующей Yahoo». А получив деньги, что делали эти стартапы? Покупали рекламу на Yahoo на миллионы долларов, чтобы продвигать свой бренд. Результат: инвестиции в капитал стартапа в этом квартале превращаются в прибыль Yahoo в следующем — стимулируя новый раунд инвестиций в стартапы.
Как и в финансовой пирамиде, то, что казалось доходами этой системы, было просто очередным раундом инвестиций в неё же. Не позволяло назвать это полноценной пирамидой лишь то, что всё происходило непреднамеренно. По крайней мере, мне так кажется. Венчурный бизнес довольно замкнут и полон кумовства, и наверняка находились люди в положении, позволявшем если не создать эту ситуацию, то понять, что происходит, и подоить её.
Год спустя игра закончилась. Начиная с января 2000 года акции Yahoo полетели вниз, в конечном итоге потеряв 95% своей стоимости.
Заметьте, однако: даже когда с её рыночной капитализации срезали весь жир, Yahoo всё равно стоила немало. Даже по оценкам «с похмелья» в марте и апреле 2001 года людям в Yahoo удалось всего за шесть лет создать компанию стоимостью около 8 миллиардов долларов.
Дело в том, что, несмотря на всю чепуху о «новой экономике», которую мы слышали во время пузыря, в его основе лежало зерно истины. Без этого по-настоящему крупный пузырь не надуть: в центре должно быть что-то твёрдое, способное затянуть даже умных людей. (Исаак Ньютон и Джонатан Свифт оба потеряли деньги на пузыре Компании Южных морей в 1720 году.)
Теперь маятник качнулся в другую сторону. Сейчас всё, что вошло в моду во время пузыря, ipso facto считается вышедшим из моды. Но это ошибка — ошибка даже большая, чем слепая вера во всё, что говорили в 1999-м. В долгосрочной перспективе то, в чём пузырь оказался прав, будет гораздо важнее того, в чём он ошибся.
1. Розничный венчур
После эксцессов пузыря вывод компаний на биржу до появления у них прибыли считается сомнительным шагом. Но в самой этой идее нет ничего принципиально неправильного. Выход на IPO на ранней стадии — это просто розничный венчурный капитал: вместо того чтобы идти за последним раундом финансирования к венчурным фондам, вы идёте на открытые рынки.
К концу пузыря компании, выходившие на биржу без прибыли, высмеивали как «концептуальные акции» (concept stocks), будто инвестировать в них было верхом глупости. Но инвестировать в концепции не глупо; именно этим и занимаются венчурные капиталисты, а лучшие из них далеко не глупы.
Акции компании, у которой ещё нет прибыли, чего-то да стоят. Рынку может потребоваться время, чтобы научиться оценивать такие компании, точно так же, как в начале XX века ему пришлось учиться оценивать обыкновенные акции. Но рынки хорошо умеют решать подобные задачи. Я не удивлюсь, если в конечном счёте рынок справится с этим лучше, чем нынешние венчурные инвесторы.
Ранний выход на биржу подойдёт не каждой компании. И это, конечно, может стать дестабилизирующим фактором — отвлекая руководство или внезапно обогащая первых сотрудников. Но точно так же, как рынок научится оценивать стартапы, стартапы научатся сводить к минимуму сопутствующий ущерб от IPO.
2. Интернет
Интернет — это действительно грандиозное явление. В этом кроется одна из причин, почему пузырь одурачил даже умных людей. Было очевидно, что он окажет огромное влияние. Достаточно ли огромное, чтобы утроить стоимость компаний на Nasdaq за два года? Как выяснилось, нет. Но в то время сказать наверняка было трудно. [1]
То же самое происходило во времена пузырей Миссисипской компании и Компании Южных морей. Движущей силой для них стало изобретение организованных государственных финансов (Компания Южных морей, несмотря на название, была по сути конкурентом Банка Англии). И в долгосрочной перспективе это действительно оказалось колоссальным прорывом.
Осознать важный тренд оказывается проще, чем понять, как на нём заработать. Ошибка, которую инвесторы, кажется, совершают всегда — это восприятие тренда слишком буквально. Раз интернет стал великим открытием, инвесторы решили: чем компания «интернетнее», тем лучше. Отсюда и такие пародии, как Pets.Com.
На самом деле большая часть денег на крупных трендах зарабатывается косвенно. Во время железнодорожного бума больше всего заработали не сами железные дороги, а компании по обе стороны от них — вроде металлургических заводов Карнеги, производивших рельсы, и Standard Oil, использовавшей поезда для доставки нефти на Восточное побережье для последующей отправки в Европу.
Я считаю, что интернет принесёт колоссальные перемены, и то, что мы видели до сих пор, ничто по сравнению с грядущим. Но большинство победителей будут интернет-компаниями лишь косвенно: на каждый Google будет приходиться десяток JetBlue.
3. Выбор
Почему интернет приведёт к столь масштабным последствиям? Общий довод таков: новые средства коммуникации приводят к ним всегда. Они появляются редко (до индустриальной эпохи существовали только речь, письменность и печать), но когда они возникают, то неизменно вызывают огромный резонанс.
Конкретный довод (или один из них) состоит в том, что интернет даёт нам больше выбора. В «старой» экономике высокая стоимость донесения информации до людей означала, что у них был лишь узкий набор вариантов для выбора. Крошечный и дорогой канал связи с потребителями красноречиво назывался «каналом дистрибуции». Контролируйте канал — и вы сможете скармливать им всё, что хотите, на ваших условиях. И на этом принципе держались не только крупные корпорации. В своём роде от него зависели и профсоюзы, и традиционные СМИ, и художественный, и литературный истеблишмент. Победа зависела не от хорошей работы, а от захвата контроля над узким горлышком.
Есть признаки того, что ситуация меняется. У Google более 82 миллионов уникальных пользователей в месяц и годовая выручка около трёх миллиардов долларов. [2] И всё же, видели ли вы хоть раз рекламу Google? Здесь явно что-то происходит.
Правда, Google — случай экстремальный. Людям очень легко переключиться на новую поисковую систему. Попробовать новую не стоит почти никаких усилий и денег, и сразу видно, стали ли результаты лучше. Поэтому Google не нужно рекламироваться. В таком бизнесе, как у них, достаточно быть лучшими.
Самое захватывающее в интернете — это то, что он сдвигает всё в этом направлении. Самое трудное, если вы хотите победить за счёт создания лучшего продукта, — это старт. Со временем благодаря сарафанному радио все узнают, что вы лучшие, но как дожить до этого момента? И именно на этом критическом этапе интернет даёт наибольший эффект. Во-первых, он позволяет любому найти вас практически с нулевыми затратами. Во-вторых, он кардинально ускоряет скорость распространения репутации из уст в уста. Вместе это означает, что во многих областях правилом станет: сделай это, и они придут. Создай что-то потрясающее и выложи в сеть. Это колоссальное отличие от рецепта победы в прошлом веке.
4. Молодость
Аспектом интернет-пузыря, который прессу, казалось, привлекал сильнее всего, была молодость некоторых основателей стартапов. Это тоже тренд, который никуда не уйдёт. Среди 26-летних наблюдается огромный разброс. Некоторые годятся только для работы на начальных позициях, но другие готовы править миром, если найдут кого-то, кто возьмёт на себя бумажную волокиту.
26-летний специалист может не уметь управлять людьми или вести дела с SEC. Для этого требуется опыт. Но это также легко заменяемые функции, которые можно перепоручить какому-нибудь заместителю. Самое главное качество генерального директора — его видение будущего компании. Что они будут строить дальше? И в этом отношении есть 26-летние, способные составить конкуренцию кому угодно.
В 1970 году президент компании означал человека в возрасте как минимум за пятьдесят. Если на него работали технари, к ним относились как к скаковым лошадям в конюшне: ценили, но власти не давали. Однако по мере роста значения технологий росла и власть гиков. Теперь генеральному директору недостаточно иметь под рукой умника, с которым можно проконсультироваться по техническим вопросам. Всё чаще он должен быть этим человеком сам.
Как всегда, бизнес цепляется за старые формы. Венчурные инвесторы по-прежнему стремятся поставить на пост CEO солидно выглядящую «говорящую голову». Но всё чаще реальной властью обладают основатели компании, а седовласый назначенец от инвесторов больше похож на менеджера рок-группы, чем на генерала.
5. Неформальность
В Нью-Йорке пузырь привёл к драматическим последствиям: деловые костюмы вышли из моды. В них человек выглядел стариком. И вот в 1998 году влиятельные нью-йоркские воротилы внезапно облачились в рубашки с расстёгнутым воротником, брюки хаки и очки в овальной металлической оправе — в точности как парни из Санта-Клары.
Маятник немного качнулся назад, отчасти из-за панической реакции швейной промышленности. Но я ставлю на рубашки с расстёгнутым воротником. И этот вопрос вовсе не так легкомыслен, как может показаться. Одежда имеет значение — это чувствуют все нёрды, пусть даже не осознают до конца.
Если вы нёрд, вы поймёте важность одежды, спросив себя, как бы вы отнеслись к компании, которая заставляла бы вас носить костюм и галстук на работу. Звучит жутко, правда? На самом деле несоизмеримо более жутко, чем простой физический дискомфорт от ношения такой одежды. С компанией, заставляющей программистов носить костюмы, явно что-то фундаментально не так.
И не так было бы то, что внешняя подача ценится выше качества идей. Вот в чём проблема формализма. В самом парадном виде как таковом нет ничего плохого. Проблема в том, с каким рецептором он связывается: парадный вид неизбежно становится эрзацем хороших идей. Не случайно технически некомпетентных бизнесменов называют «пиджаками» (suits).
Нёрды одеваются неформально не случайно. Они делают это слишком последовательно. Осознанно или нет, они одеваются неформально в качестве профилактической меры против глупости.
6. Нёрды
Одежда — лишь самое заметное поле битвы в войне с формализмом. Нёрды, как правило, избегают любой формальности. Их не впечатляют ни названия должностей, ни прочие атрибуты власти.
Собственно, в этом практически и заключается определение нёрда. Недавно я разговаривал с человеком из Голливуда, который планировал сериал о нёрдах. Я подумал, что было бы полезно объяснить ему, кто такой нёрд. И сформулировал так: это человек, не тратящий никаких усилий на самомаркетинг.
Иными словами, нёрд — это тот, кто сосредоточен на сути. Так какова же связь между нёрдами и технологиями? Грубо говоря, природу не обманешь. В технических вопросах ответы должны быть правильными. Если ваше программное обеспечение неверно рассчитает траекторию космического зонда, вы не сможете выкрутиться из беды рассказами о том, что ваш код патриотичен, авангарден или применив любую другую уловку, к которым прибегают люди в нетехнических областях.
И по мере того как технологии становятся всё более важной частью экономики, вместе с ними поднимается и культура нёрдов. Нёрды уже куда круче, чем во времена моего детства. Когда я учился в колледже в середине 1980-х, слово «нёрд» всё ещё было оскорблением. Студенты компьютерных специальностей обычно старались это скрывать. Теперь женщины спрашивают меня, где можно познакомиться с нёрдами. (Первый ответ, который приходит на ум — «на Usenix», но это всё равно что пить из пожарного шланга.)
Я не питаю иллюзий насчёт того, почему культура нёрдов получает всё большее признание. Не потому, что люди осознали превосходство сути над маркетингом. А потому, что нёрды богатеют. И это уже вряд ли изменится.
7. Опционы
Что обычно делает нёрдов богатыми, так это опционы на акции. Сейчас предпринимаются попытки усложнить компаниям предоставление опционов. Если где-то и происходят реальные бухгалтерские злоупотребления, их, безусловно, нужно пресекать. Но не убивайте курицу, несущую золотые яйца. Доли в капитале — это топливо, питающее технические инновации.
Опционы хороши тем, что они (а) справедливы и (б) работают. Человек, приходящий на работу в компанию, (хочется надеяться) увеличивает её стоимость, и справедливо предоставить ему часть этой стоимости. А с чисто практической точки зрения люди работают гораздо усерднее, когда у них есть опционы. Я наблюдал это своими глазами.
Тот факт, что во время пузыря несколько жуликов ограбили свои компании, выписав себе опционы, вовсе не означает, что опционы — плохая идея. Во время железнодорожного бума некоторые топ-менеджеры обогащались, продавая разводнённые акции — выпуская больше акций, чем заявляли в обращении. Но это не делает обыкновенные акции плохой идеей. Жулики просто используют любые доступные средства.
Если у опционов и есть проблема, то лишь в том, что они вознаграждают немного не то, что нужно. Неудивительно, что люди делают то, за что вы им платите. Платите им за часы — они будут нарабатывать кучу часов. Платите за объём выполненной работы — они сделают большой объём (но только в рамках вашего определения работы). А если платить им за повышение курса акций (к чему, по сути, и сводятся опционы), они будут взвинчивать курс акций.
Но ведь это не совсем то, чего вы хотите. Вы хотите увеличить реальную стоимость компании, а не её рыночную капитализацию. Со временем они неизбежно сходятся, но не всегда так быстро, как наступает вестинг опционов. А значит, опционы соблазняют сотрудников — пусть даже бессознательно — прибегать к схеме «накачать и сбросить» (pump and dump): совершать действия, благодаря которым компания будет казаться ценной. Работая в Yahoo, я ловил себя на мысли: «как это воспримут инвесторы?», хотя должен был думать: «хорошая ли это идея?»
Так что, возможно, стандартную схему опционов стоит немного скорректировать. Быть может, опционы следует заменить чем-то более прямо привязанным к прибыли. Всё это пока на ранней стадии развития.
8. Стартапы
Ценность опционам обеспечивало главным образом то, что это были опционы на акции стартапов. Конечно, стартапы не были порождением пузыря, но во время него они оказались на виду как никогда прежде.
Что большинство людей действительно впервые узнало во время пузыря, так это о существовании стартапов, создаваемых специально для продажи. Изначально стартапом называли маленькую компанию, которая надеялась вырасти в большую. Но стартапы всё чаще превращаются в инструмент разработки технологий «на заказ» без гарантированного покупателя.
Как я писал в «Хакерах и художниках», сотрудники наиболее продуктивны тогда, когда их вознаграждение пропорционально создаваемому ими богатству. Преимущество стартапа — практически смысл его существования — состоит в том, что он даёт то, чего иначе получить невозможно: способ это измерить.
Во многих отраслях компаниям просто выгоднее приобретать технологии, покупая стартапы, чем разрабатывать их собственными силами. Вы платите больше, но с меньшим риском, а риска крупные компании как раз и избегают. Это повышает ответственность разработчиков технологии, ведь они получают деньги только в том случае, если создадут продукт-победитель. И в итоге вы получаете технологии лучшего качества и быстрее, потому что они создаются в инновационной атмосфере стартапов, а не в бюрократическом болоте корпораций.
Наш стартап, Viaweb, изначально строился на продажу. Мы с самого начала открыто говорили об этом инвесторам. И мы позаботились о том, чтобы создать то, что сможет легко встроиться в более крупную компанию. Это модель будущего.
9. Калифорния
Пузырь был калифорнийским феноменом. Оказавшись в Кремниевой долине в 1998 году, я почувствовал себя иммигрантом из Восточной Европы, прибывшим в Америку в 1900-м. Все были такими жизнерадостными, здоровыми и богатыми. Это казалось новым, улучшенным миром.
Пресса, вечно охочая до преувеличения незначительных трендов, теперь создаёт впечатление, будто Кремниевая долина превратилась в город-призрак. Ничего подобного. Когда я еду по 101-му шоссе из аэропорта, я всё ещё чувствую гул энергии, словно рядом работает гигантский трансформатор. Недвижимость по-прежнему дороже, чем где бы то ни было в стране. Люди по-прежнему выглядят здоровыми, а погода по-прежнему сказочная. Будущее там. (Я говорю «там», потому что после Yahoo вернулся на Восточное побережье. И до сих пор сомневаюсь, разумно ли поступил.)
Что делает район залива Сан-Франциско непревзойдённым, так это отношение людей к жизни. Я замечаю это всякий раз, когда возвращаюсь домой в Бостон. Первое, что я вижу на выходе из терминала аэропорта, — это толстый, угрюмый распорядитель очереди на такси. Я внутренне готовлюсь к грубости: помни, ты снова на Восточном побережье.
Атмосфера в разных городах различается, и такие хрупкие организмы, как стартапы, чрезвычайно чувствительны к этим различиям. Если бы это слово не приватизировали как новый эвфемизм для «либерального», атмосферу Bay Area следовало бы назвать «прогрессивной». Люди там пытаются строить будущее. В Бостоне есть MIT и Гарвард, но там также полно агрессивных, объединённых в профсоюзы работников — вроде полицейских, которые недавно фактически взяли в заложники Национальный съезд Демократической партии, — и куча людей, пытающихся строить из себя аристократов вроде Тёрстона Хауэлла. Две стороны одной устаревшей медали.
Кремниевая долина, возможно, и не станет новым Парижем или Лондоном, но новым Чикаго станет наверняка. В ближайшие пятьдесят лет новое богатство будет рождаться именно там.
10. Производительность
Во время пузыря аналитики-оптимисты оправдывали заоблачные коэффициенты P/E тем, что технологии резко повысят производительность труда. Они ошибались насчёт конкретных компаний, но были не так уж неправы относительно базового принципа. Я считаю, что одним из главных трендов наступающего века станет колоссальный рост производительности.
Или, точнее, колоссальный рост разброса в производительности. Технологии — это рычаг. Они не складывают, они умножают. Если нынешний диапазон производительности составляет от 0 до 100, то внедрение множителя 10 увеличивает диапазон от 0 до 1000.
Одним из следствий этого может стать то, что компании будущего окажутся удивительно маленькими. Я иногда фантазирую о том, насколько крупную компанию (по объёму выручки) можно было бы вырастить, никогда не превышая штат в десять человек. Что произойдёт, если отдать на аутсорсинг всё, кроме разработки продукта? Попробуй вы провести такой эксперимент, думаю, вы удивились бы тому, как далеко можно зайти. Как отмечал Фред Брукс, небольшие группы продуктивнее по своей сути, поскольку внутреннее трение в коллективе растёт пропорционально квадрату его численности.
До самого недавнего времени управление крупной компанией означало командование целой армией работников. Наши представления о том, сколько сотрудников должно быть в компании, всё ещё находятся под влиянием старых шаблонов. Стартапы поневоле малы, потому что не могут позволить себе нанимать много людей. Но я считаю большой ошибкой, когда компании распускают пояса по мере роста доходов. Вопрос не в том, можете ли вы позволить себе дополнительные зарплаты. Можете ли вы позволить себе потерю производительности, неизбежную при разрастании компании?
Перспектива технологического рычага, разумеется, снова вызовет призрак безработицы. Меня удивляет, что люди до сих пор об этом беспокоятся. После столетий инноваций, якобы уничтожающих рабочие места, количество рабочих мест удерживается в пределах десяти процентов от числа желающих работать. Это не может быть случайным совпадением. Должен существовать некий балансирующий механизм.
Что нового
Если взглянуть на все эти тенденции, прослеживается ли общая тема? Похоже, что да: в наступающем веке хорошие идеи будут значить больше. 26-летние с отличными идеями всё чаще будут опережать 50-летних со связями. Качественная работа будет значить больше, чем показной лоск — или реклама, что для компаний одно и то же. Вознаграждение людей станет немного ближе к реальной ценности того, что они создают.
Если так, то это поистине прекрасная новость. Хорошие идеи всегда берут верх в конечном счёте. Проблема в том, что на это может уйти очень много времени. Потребовались десятилетия, чтобы теория относительности получила признание, и почти целое столетие, чтобы доказать несостоятельность плановой экономики. Поэтому даже небольшое ускорение победы хороших идей станет эпохальной переменой — достаточно масштабной, пожалуй, чтобы оправдать название вроде «новой экономики».
Примечания
[1] На самом деле, трудно сказать и сейчас. Как указывает Джереми Сигел, если стоимость акции — это её будущая прибыль, то нельзя определить, была ли она переоценена, пока не станет известно, какой окажется эта прибыль на самом деле. Хотя некоторые знаменитые интернет-акции в 1999 году почти наверняка были переоценены, до сих пор трудно с уверенностью утверждать то же самое, например, об индексе Nasdaq.
Siegel, Jeremy J. "What Is an Asset Price Bubble? An Operational Definition." European Financial Management, 9:1, 2003.
[2] Число пользователей взято из исследования Nielsen за июнь 2003 года, приведенного на сайте Google. (Казалось бы, у них должно быть что-то посвежее.) Оценка выручки основана на показателе в 1,35 миллиарда долларов за первую половину 2004 года, заявленном в их проспекте к IPO.
Спасибо Крису Андерсону, Тревору Блэквеллу, Саре Харлин, Джессике Ливингстон и Роберту Моррису за прочтение черновиков этой статьи.