Один из самых показательных способов классифицировать людей — по степени и агрессивности их конформизма. Представьте декартову систему координат, где горизонтальная ось идет от консервативно мыслящих слева до независимо мыслящих справа, а вертикальная ось — от пассивных снизу до агрессивных сверху. Полученные четыре квадранта определяют четыре типа людей. Начиная с верхнего левого против часовой стрелки: агрессивно-консервативные, пассивно-консервативные, пассивно-независимые и агрессивно-независимые.
Я думаю, что все четыре типа найдутся в большинстве обществ, и то, в какой квадрант попадает человек, больше зависит от его личного характера, чем от убеждений, господствующих в его обществе. [1]
Маленькие дети служат одним из лучших подтверждений обоих тезисов. Любой, кто учился в начальной школе, видел эти четыре типа, а тот факт, что школьные правила столь произвольны, — убедительное доказательство того, что попадание в тот или иной квадрант больше зависит от самих людей, чем от правил.
Дети в верхнем левом квадранте, агрессивно-консервативные, — это ябеды. Они верят не только в то, что правилам нужно подчиняться, но и в то, что нарушители должны быть наказаны.
Дети в нижнем левом квадранте, пассивно-консервативные, — это овечки. Они старательно соблюдают правила, но когда другие дети их нарушают, их первый порыв — забеспокоиться, что тех накажут, а не добиваться их наказания.
Дети в нижнем правом квадранте, пассивно-независимые, — это мечтатели. Им нет особого дела до правил, и они, вероятно, даже не до конца уверены, в чем эти правила вообще заключаются.
А дети в верхнем правом квадранте, агрессивно-независимые, — это бунтари. Видя правило, они первым делом подвергают его сомнению. Одно лишь указание, что делать, вызывает у них желание поступить наоборот.
Измеряя конформизм, конечно, нужно уточнять — по отношению к чему, и с возрастом это меняется. Для маленьких детей это правила, установленные взрослыми. Но по мере взросления источником правил становятся сверстники. Поэтому толпа подростков, которые одинаковым образом нарушают школьные правила, вовсе не мыслит независимо; скорее наоборот.
Во взрослом возрасте мы можем распознавать эти четыре типа по их характерным кличам, подобно тому как определяют виды птиц. Клич агрессивно-консервативных: «Раздавить <чужаков>!» (Довольно тревожно видеть восклицательный знак после переменной, но в этом и состоит вся проблема с агрессивно-консервативными.) Клич пассивно-консервативных: «Что скажут соседи?» Клич пассивно-независимых: «Каждому свое». А клич агрессивно-независимых: «И все-таки она вертится».
Эти четыре типа распространены не в равной степени. Пассивных людей больше, чем агрессивных, а консервативно мыслящих гораздо больше, чем независимо мыслящих. Поэтому пассивно-консервативные составляют самую большую группу, а агрессивно-независимые — самую маленькую.
Поскольку квадрант человека больше зависит от его характера, чем от сути правил, большинство людей оказались бы в том же квадранте, даже если бы выросли в совершенно ином обществе.
Профессор Принстона Роберт Джордж недавно написал:
Я иногда спрашиваю студентов, какой была бы их позиция по вопросу рабства, если бы они были белыми и жили на Юге до его отмены. И угадайте что? Все они были бы аболиционистами! Все они храбро выступали бы против рабства и неустанно боролись бы с ним.
Он слишком вежлив, чтобы сказать это прямо, но они, разумеется, не стали бы. И действительно, наше исходное предположение должно состоять не просто в том, что его студенты вели бы себя в среднем так же, как люди того времени, но и в том, что те, кто агрессивно-консервативен сегодня, были бы агрессивно-консервативными и тогда. Иными словами, они не просто не боролись бы против рабства, но и оказались бы в числе его самых ярых защитников.
Я предвзят, признаю, но мне кажется, что агрессивно-консервативные люди ответственны за несоразмерно большую долю бед в мире, и многие обычаи, сформировавшиеся у нас со времен Просвещения, были призваны защитить всех остальных от них. В частности, отказ от концепции ереси и замена ее принципом свободного обсуждения самых разных идей, даже тех, которые сейчас считаются неприемлемыми, без какого-либо наказания для тех, кто проверяет их на практике, чтобы выяснить, работают ли они. [2]
Но почему независимо мыслящие нуждаются в защите? Потому что все новые идеи исходят от них. Чтобы быть успешным ученым, например, недостаточно просто быть правым. Нужно быть правым тогда, когда все остальные неправы. Консервативно мыслящие люди на это не способны. По схожим причинам все успешные основатели стартапов не просто мыслят независимо, но агрессивно-независимо. Так что не случайно общества процветают лишь в той мере, в какой в них выработаны обычаи, сдерживающие консервативно мыслящих. [3]
За последние несколько лет многие из нас заметили, что традиции, защищающие свободу исследований, ослабли. Некоторые говорят, что мы сгущаем краски — что они ослабли не так уж сильно, или что они были ослаблены во имя высшего блага. Последнее я сразу отмету. Когда консервативно мыслящие берут верх, они всегда говорят, что это ради высшего блага. Просто каждый раз это высшее благо оказывается другим и несовместимым с предыдущим.
Что касается первого опасения — будто независимо мыслящие слишком чувствительны и свободу исследований не так уж сильно ограничили, — об этом невозможно судить, если вы сами не мыслите независимо. Нельзя знать, какая часть пространства идей отсекается, если у вас этих идей нет, а идеи на самой периферии возникают только у независимо мыслящих. Именно поэтому они, как правило, очень чутко реагируют на изменения в том, насколько свободно можно исследовать идеи. Они — канарейки в этой угольной шахте.
Консервативно мыслящие говорят, как и всегда, что они не хотят запрещать обсуждение всех идей, а только плохих.
Казалось бы, уже из одной этой фразы должно быть очевидно, в какую опасную игру они играют. Но я объясню подробнее. Есть две причины, почему нам необходимо иметь возможность обсуждать даже «плохие» идеи.
Во-первых, любой процесс определения того, какие идеи запрещать, неизбежно будет совершать ошибки. Тем более что ни один умный человек не захочет браться за подобную работу, так что в итоге ею занимаются глупцы. А когда процесс чреват множеством ошибок, необходимо оставлять запас на погрешность. Что в данном случае означает: нужно запрещать меньше идей, чем хотелось бы. Но агрессивно-консервативным людям это трудно принять — отчасти потому, что им доставляет удовольствие видеть, как людей наказывают (как это было еще в детстве), а отчасти потому, что они соперничают друг с другом. Блюстители ортодоксии не могут допустить существования пограничной идеи, ведь это даст другим блюстителям возможность превзойти их по части моральной чистоты или даже объявить нарушителями их самих. В результате вместо необходимого запаса на погрешность мы получаем обратное: гонку ко дну, в которой любая идея, которую хоть как-то можно счесть запретной, в конечном счете оказывается под запретом. [4]
Вторая причина опасности запрета на обсуждение идей заключается в том, что идеи связаны друг с другом теснее, чем кажется. Это означает, что ограничение обсуждения одних тем влияет не только на них. Запреты отдаются эхом во всех темах, которые ведут к выводам в запретных областях. И это не редкий пограничный случай. Лучшие идеи делают именно это: они влекут за собой последствия в сферах, весьма далеких от места их зарождения. Создавать идеи в мире, где часть из них под запретом, — это как играть в футбол на поле, в одном из углов которого расположено минное поле. Вы не просто играете в ту же игру, но на поле другой формы. Вы играете гораздо более скованно даже на безопасной территории.
В прошлом независимо мыслящие защищали себя тем, что собирались в немногих местах — сначала при дворах, затем в университетах, — где они могли до определенной степени устанавливать свои собственные правила. В местах, где люди работают с идеями, обычно складываются традиции защиты свободного поиска по той же причине, по которой на фабриках по производству микросхем ставят мощные воздушные фильтры, а в студиях звукозаписи делают хорошую шумоизоляцию. По крайней мере в последние пару столетий, когда агрессивно-консервативные люди по той или иной причине шли напролом, университеты были самым безопасным местом.
Однако в этот раз это может не сработать из-за досадного обстоятельства: последняя волна нетерпимости зародилась именно в университетах. Она началась в середине 1980-х и к 2000 году вроде бы утихла, но недавно вспыхнула с новой силой с появлением социальных сетей. Это оказалось, к сожалению, голом в свои ворота со стороны Кремниевой долины. Хотя люди, руководящие Кремниевой долиной, почти сплошь независимо мыслящие, они вручили агрессивно-консервативным инструмент, о котором те могли только мечтать.
С другой стороны, возможно, угасание духа свободного поиска в стенах университетов — это в той же степени симптом ухода независимо мыслящих, в какой и его причина. У людей, которые 50 лет назад стали бы профессорами, сейчас есть другие варианты. Теперь они могут стать квантами или запускать стартапы. Чтобы преуспеть в том или другом, необходимо мыслить независимо. Если бы эти люди были профессорами, они бы оказали более жесткое сопротивление, отстаивая академическую свободу. Так что, возможно, картина исхода независимо мыслящих из приходящих в упадок университетов слишком мрачна. Возможно, университеты приходят в упадок именно потому, что столь многие уже ушли. [5]
Хотя я много размышлял над этой ситуацией, я не могу предсказать, чем все закончится. Смогут ли некоторые университеты переломить текущую тенденцию и остаться местами, куда стремятся независимо мыслящие люди? Или же независимо мыслящие постепенно покинут их? Меня очень тревожит то, что мы можем потерять, если это произойдет.
Но в долгосрочной перспективе я настроен оптимистично. Независимо мыслящие люди умеют защищаться. Если существующие институты скомпрометированы, они создадут новые. Для этого может потребоваться определенная фантазия. Но воображение — это, в конце концов, их стихия.
Примечания
[1] Я, разумеется, понимаю: если характеры людей различаются по двум любым признакам, их можно взять за оси и назвать четыре получившихся квадранта типами личности. Поэтому я на самом деле утверждаю, что эти оси ортогональны и что по обеим наблюдается значительный разброс.
[2] Агрессивно-консервативные люди ответственны не за все беды в мире. Другим крупным источником бед служат харизматичные лидеры, приходящие к власти за счет заигрывания с ними. Они становятся гораздо опаснее, когда появляются такие лидеры.
[3] Руководя Y Combinator, я никогда не беспокоился о том, что напишу что-то задевающее консервативно мыслящих людей. Если бы YC был кондитерской компанией, передо мной стоял бы сложный моральный выбор. Консервативно мыслящие люди тоже едят печенье. Но они не создают успешных стартапов. Так что если я и отваживал их от подачи заявок в YC, то единственным результатом было то, что это избавляло нас от лишней работы по чтению анкет.
[4] В одной области прогресс все же есть: наказания за разговоры о запретных идеях стали менее суровыми, чем в прошлом. Риск быть убитым невелик, по крайней мере в более богатых странах. Агрессивно-консервативные в основном довольствуются тем, что добиваются чьего-то увольнения.
[5] Многие профессора мыслят независимо — особенно в математике, точных науках и инженерном деле, где это необходимо для успеха. Но студенты более репрезентативны по отношению к населению в целом, а значит, в массе своей консервативно мыслящие. Поэтому конфликты между профессорами и студентами — это не просто конфликт поколений, но и конфликт между разными типами людей.
Спасибо Сэму Альтману, Тревору Блэквеллу, Николасу Кристакису, Патрику Коллисону, Сэму Гичуру, Джессике Ливингстон, Патрику Маккензи, Джеффу Ралстону и Харджу Таггару за чтение черновиков этой статьи.