Когда я учился в старших классах, я потратил много времени на подражание плохим писателям. На уроках литературы мы изучали в основном художественную прозу, поэтому я решил, что это высшая форма писательства. Ошибка номер один. Рассказы, которыми, казалось, восхищались больше всего, были о людях, страдавших какими-то замысловатыми способами. Всё смешное или захватывающее ipso facto вызывало подозрение, если только оно не было достаточно древним, чтобы его было трудно понять, вроде Шекспира или Чосера. Ошибка номер два. Идеальным форматом казался короткий рассказ, чей век, как я позже узнал, был весьма недолгим и примерно совпал с расцветом журнальной индустрии. Но поскольку их размер идеально подходил для уроков в школе, мы читали их во множестве, из-за чего создавалось впечатление, что жанр рассказа процветает. Ошибка номер три. А поскольку они были такими короткими, в них могло вообще ничего не происходить: можно было просто показать случайно оборванный кусок жизни, и это считалось чем-то передовым. Ошибка номер четыре. В итоге я написал кучу рассказов, в которых не происходило ровным счётом ничего, кроме того, что кто-то был несчастен каким-то казавшимся глубоким образом.
Большую часть времени в колледже я специализировался на философии. На меня производили огромное впечатление статьи, публиковавшиеся в философских журналах. Они были так красиво сверстаны, а их тон был просто завораживающим — то нарочито небрежным, то до переполнения буфера техническим. Шёл себе человек по улице, и вдруг на него обрушивалась модальность qua модальность. Я толком никогда не понимал этих статей, но думал, что разберусь с этим позже, когда будет время перечитать их повнимательнее. А пока я изо всех сил старался им подражать. Это, как я теперь понимаю, было обречённым предприятием, потому что они на самом деле ничего не говорили. Ни один философ никогда не опровергал другого, например, просто потому, что никто не высказывал ничего достаточно определённого, чтобы это можно было опровергнуть. Само собой, и мои подражания тоже ничего не говорили.
В аспирантуре я продолжал тратить время, подражая не тому. В то время существовал модный тип программ, называемый экспертными системами, в основе которого лежало нечто под названием механизм логического вывода (inference engine). Я посмотрел на то, что эти штуки делали, и подумал: «Я мог бы написать это в тысячу строк кода». И тем не менее именитые профессора писали о них книги, а стартапы продавали их по цене годовой зарплаты за копию. Какая возможность, подумал я; эти впечатляющие вещи кажутся мне простыми — должно быть, я весьма сообразителен. Неверно. Это была просто преходящая мода. Книги, которые профессора написали об экспертных системах, теперь всеми забыты. Они даже не стояли на пути к чему-либо интересному. А клиентами, платившими за них такие деньги, в основном были те же правительственные ведомства, которые платили тысячи за отвёртки и сиденья для унитазов.
Как избежать копирования не того, чего следует? Копируйте только то, что вам искренне нравится. Это спасло бы меня во всех трёх случаях. Мне не доставляли удовольствия рассказы, которые нам задавали читать на уроках литературы; я ничему не научился из философских статей; я сам не пользовался экспертными системами. Я верил, что всё это хорошо, лишь потому, что этим восхищались.
Порой бывает трудно отделить то, что вам нравится, от того, что производит на вас впечатление. Один из приёмов — игнорировать подачу. Всякий раз, когда я вижу в музее картину, эффектно висящую на стене, я спрашиваю себя: сколько бы я заплатил за неё, если бы нашёл на дворовой распродаже, грязную, без рамы и понятия не имея, кто её автор? Если вы пройдётесь по музею, пробуя провести этот эксперимент, то обнаружите поистине поразительные результаты. Не отбрасывайте эту точку данных лишь потому, что она выбивается из общего ряда.
Ещё один способ понять, что вам нравится, — посмотреть на то, чем вы наслаждаетесь как предосудительным удовольствием (guilty pleasure). Многое из того, что нравится людям — особенно молодым и амбициозным, — нравится им главным образом из-за ощущения собственной добродетельности от того, что им это нравится. 99% людей, читающих «Улисса», в процессе чтения думают: «Я читаю „Улисса“». Запретное удовольствие, по крайней мере, искренне. Что вы читаете, когда у вас нет сил быть добродетельным? Какую книгу вы читаете и с грустью думаете, что осталась всего половина, вместо того чтобы гордиться тем, что вы уже на середине? Вот это вам действительно нравится.
Даже когда вы находите действительно стоящие вещи для копирования, возникает ещё одна ловушка, которой следует избегать. Будьте осторожны: копируйте то, что делает их хорошими, а не их недостатки. Легко поддаться искушению копировать изъяны, потому что их легче заметить и, конечно, легче воспроизвести. Например, большинство художников в восемнадцатом и девятнадцатом веках использовали коричневатые тона. Они подражали великим художникам эпохи Возрождения, чьи картины к тому времени побурели от грязи. С тех пор те картины расчистили, открыв сияющие краски; их подражатели же, разумеется, так и остались коричневыми.
Кстати говоря, именно живопись излечила меня от привычки копировать не то, что нужно. На полпути через аспирантуру я решил попробовать стать художником, и мир искусства оказался настолько явно коррумпированным, что это оборвало всякую наивную доверчивость. На фоне этих людей профессора философии выглядели столь же щепетильными, как математики. Выбор между тем, чтобы делать хорошую работу, xor быть «своим», был настолько очевиден, что я был вынужден осознать эту разницу. В той или иной степени она присутствует почти в любой сфере, но до тех пор мне удавалось избегать столкновения с ней лицом к лицу.
Это было одним из самых ценных уроков, которые я извлёк из живописи: нужно самому для себя решать, что хорошо. Нельзя доверять авторитетам. В этом вопросе они вам соврут.
Обсудить это эссе.