Несколько месяцев назад я прочитал статью в New York Times о южнокорейских подготовительных школах-хагвонах, где говорилось:
Поступление в правильный университет может определить успех или крах амбициозного молодого южнокорейца.
Один из родителей добавил:
«В нашей стране вступительные экзамены в вузы определяют от 70 до 80 процентов будущего человека».
Поразительно, насколько старомодно это прозвучало. И всё же, когда я учился в старших классах, это выглядело бы вполне точным описанием ситуации в США. А значит, у нас здесь что-то определённо изменилось.
Жизненный путь людей в США сегодня, судя по всему, определяется формальными дипломами меньше, а реальными результатами больше, чем 25 лет назад. То, где вы учились в колледже, по-прежнему имеет значение, но уже далеко не такое, как прежде.
Что же произошло?
_____
Оценка людей по их академическим дипломам и степеням была в своё время шагом вперёд. Похоже, эта практика зародилась в Китае, где начиная с 587 года кандидаты на государственную службу в империи должны были сдавать экзамен по классической литературе. [1] Это также была проверка на богатство, поскольку проверяемые знания были настолько узкоспециализированными, что для сдачи требовались годы дорогостоящего обучения. Но хотя богатство было необходимым условием для успеха, достаточным оно не являлось. По меркам остального мира в 587 году китайская система была весьма просвещённой. Европейцы не вводили официальных экзаменов на государственную службу вплоть до девятнадцатого века, да и тогда они, похоже, находились под влиянием китайского примера.
До появления дипломов государственные должности получали в основном благодаря семейному влиянию, если не прямой взятке. Оценивать людей по результатам тестирования было огромным прогрессом. Но отнюдь не идеальным решением. Когда людей оценивают подобным образом, неизбежно возникают подготовительные курсы и школы натаскивания — так было и в Китае эпохи Мин, и в Англии девятнадцатого века, точно так же, как и в современной Южной Корее.
Такие школы натаскивания, по сути, представляют собой утечки в изоляции. Введение дипломов и экзаменов было попыткой перекрыть прямую передачу власти между поколениями, а подготовительные школы — это способ для этой самой власти найти бреши в изоляции. Школы натаскивания превращают богатство одного поколения в дипломы и регалии следующего.
С этим явлением трудно бороться, поскольку школы подстраиваются под всё, что измеряют тесты. Когда экзамены узки и предсказуемы, появляются курсы натаскивания по классической модели — вроде тех, что готовили кандидатов в Сандхёрст (британский Вест-Пойнт), или курсов, которые американские школьники посещают сегодня для повышения баллов SAT. Но по мере того как экзамены становятся шире, расширяются и школы. Подготовка кандидата к китайским императорским экзаменам занимала годы, точно так же, как сегодня учёба в частной подготовительной школе. Однако raison d'etre всех этих заведений всегда был одним и тем же: перехитрить систему. [2]
_____
История подсказывает, что при прочих равных общество процветает пропорционально своей способности не давать родителям прямо влиять на успех своих детей. Замечательно, когда родители помогают детям косвенно — например, помогая им стать умнее или дисциплинированнее, что затем делает их более успешными. Проблема возникает тогда, когда родители используют прямые методы: когда они могут подменить личные качества детей собственным богатством или влиянием.
Родители склонны поступать так всегда, когда у них есть возможность. Родители готовы жизнь отдать за своих детей, поэтому неудивительно, что ради них они готовы поступиться и любыми моральными принципами. Особенно если другие родители поступают точно так же.
Блокирование этой силы даёт двойное преимущество. Общество не только получает «лучшего человека для данной работы», но и амбиции родителей перенаправляются с прямых методов на косвенные — на то, чтобы действительно хорошо воспитывать своих детей.
Но следует ожидать, что обуздать стремление родителей обеспечить своим детям несправедливое преимущество будет чрезвычайно трудно. Мы имеем дело с одной из самых мощных сил в человеческой природе. Не стоит рассчитывать, что здесь сработают наивные решения — точно так же, как наивные решения не способны остановить проникновение героина в тюрьму.
_____
Очевидный способ решить эту проблему — улучшить сами дипломы и критерии отбора. Если тесты, используемые обществом, в настоящее время уязвимы для взлома, мы можем изучить, как люди обходят их, и попытаться закрыть лазейки. По школам натаскивания можно понять, где находится большинство таких дыр. Они же показывают, когда вам удаётся их устранить: тогда популярность этих школ начинает падать.
Более общее решение состояло бы в том, чтобы добиваться большей прозрачности, особенно в критических социальных «бутылочных горлышках», таких как приём в колледжи. В США этот процесс до сих пор демонстрирует множество внешних признаков коррупции. Например, льготы для детей выпускников (legacy admissions). Официальная версия гласит, что статус потомка выпускника не играет большой роли, поскольку он лишь помогает сделать выбор при равенстве прочих показателей: абитуриентов делят на группы по способностям, и статус «наследника» используется только для выбора среди кандидатов в пограничной группе на линии отсечения. Но на деле это означает, что университет может придать статусу потомка выпускника ровно столько веса, сколько пожелает, просто регулируя размер этой пограничной группы.
Постепенно устраняя злоупотребления дипломами и регалиями, можно было бы сделать эту систему более надёжной. Но какой же долгой была бы эта борьба. Особенно с учётом того, что институты, проводящие отбор, на самом деле вовсе не хотят, чтобы система была абсолютно герметичной.
_____
К счастью, есть лучший способ предотвратить прямую передачу власти между поколениями. Вместо того чтобы пытаться сделать дипломы более защищёнными от взлома, мы можем сделать так, чтобы они имели меньшее значение.
Давайте подумаем, для чего нужны дипломы и сертификаты. Функционально они представляют собой способ прогнозирования будущей эффективности. Если бы вы могли измерить реальные результаты работы, дипломы вам бы не понадобились.
Так почему же они вообще возникли? Почему мы просто не измеряли реальную продуктивность? Вспомните, где впервые появился культ дипломов: при отборе кандидатов в крупные организации. Индивидуальную эффективность в больших структурах измерить трудно, а чем труднее измерить результат, тем важнее его спрогнозировать. Если бы организация могла сразу и с минимальными затратами измерять продуктивность новых сотрудников, ей не нужно было бы проверять их дипломы. Можно было бы нанимать всех подряд и оставлять только лучших.
Крупные организации не могут себе этого позволить. Зато множество мелких организаций на свободном рынке могут приблизиться к этой модели. Рынок берёт каждую организацию и оставляет только жизнеспособные. По мере того как организации становятся меньше, это приближается к тому, чтобы брать каждого человека и оставлять только лучших. Таким образом, при прочих равных общество, состоящее из большего числа мелких организаций, будет меньше заботиться о дипломах.
_____
Именно это и происходит в США. Вот почему эти цитаты из Кореи звучат так старомодно. Там описывается экономика, похожая на американскую несколько десятилетий назад, где доминировало несколько крупных корпораций. Путь для амбициозного человека в таких условиях — устроиться в одну из них и взобраться на самую вершину. В этом случае дипломы имеют огромное значение. В культуре крупной организации элитная родословная становится самосбывающимся пророчеством.
В небольших компаниях это не работает. Даже если ваши коллеги будут впечатлены вашим дипломом, они быстро с вами распрощаются, если ваши результаты не будут ему соответствовать, потому что иначе компания просто обанкротится, а люди разбегутся.
В мире небольших компаний всех интересует только реальный результат. Людям, нанимающим персонал в стартап, всё равно, окончили ли вы вообще колледж, не говоря уже о том, какой именно. Их волнует только то, что вы умеете делать. Что, по сути, и должно быть единственным критерием даже в крупной организации. Дипломы пользуются таким престижем лишь потому, что на протяжении долгого времени крупнейшие организации в обществе, как правило, были самыми могущественными. Но, по крайней мере в США, у них больше нет прежней монополии на власть — именно потому, что они не способны измерять (и, соответственно, вознаграждать) индивидуальный вклад. Зачем тратить двадцать лет на восхождение по корпоративной лестнице, если можно получить вознаграждение напрямую от рынка?
Я понимаю, что вижу эти изменения в более гипертрофированном виде, чем большинство людей. Будучи партнёром в посевном венчурном фонде, я подобен выпускающему инструктору по парашютному спорту, который выталкивает людей из старого мира дипломов в новый мир результатов. Я сам являюсь проводником тех изменений, которые наблюдаю. Но я не думаю, что выдумываю их. Двадцать пять лет назад амбициозному человеку было далеко не так просто выбрать прямую оценку рынком. Приходилось проходить через начальников, а на них влияло то, какой колледж вы окончили.
_____
Что позволило малым организациям добиться успеха в Америке? Я до сих пор не уверен до конца. Стартапы, безусловно, сыграли в этом огромную роль. Небольшие организации способны разрабатывать новые идеи быстрее, чем крупные, а ценность новых идей постоянно растёт.
Но я не думаю, что переход от дипломов к оценке реальных результатов объясняется исключительно стартапами. Мой друг Джулиан Вебер рассказывал мне, что когда в 1950-х годах он пришёл работать в нью-йоркскую юридическую фирму, младшим юристам платили гораздо меньше, чем платят сегодня. Юридические фирмы тогда даже не делали вида, что платят людям в соответствии с ценностью выполненной ими работы. Оплата основывалась на выслуге лет. Молодые сотрудники «платили дань уважения традиции». Их вознаграждали позже.
Тот же принцип господствовал и в промышленных компаниях. Когда в 1970-х мой отец работал в Westinghouse, среди его подчинённых были люди, зарабатывавшие больше него просто потому, что они проработали в компании дольше.
Сейчас компании всё чаще вынуждены платить сотрудникам рыночную цену за выполняемую ими работу. Одна из причин заключается в том, что работники больше не верят обещаниям компаний об отложенном вознаграждении: зачем работать ради накопления отложенных благ в компании, которая может обанкротиться или быть поглощена, в результате чего все её негласные обязательства будут аннулированы? Другая причина в том, что некоторые компании нарушили негласный порядок и стали платить молодым сотрудникам огромные деньги. Особенно ярко это проявилось в консалтинге, юриспруденции и финансах, что привело к феномену яппи. Сегодня это слово редко используется, потому что 25-летний человек с деньгами уже никого не удивляет, но в 1985 году вид 25-летнего специалиста, способного позволить себе новый BMW, был настолько в новинку, что потребовал появления нового термина.
Классический яппи работал в небольшой организации. Он работал не в General Widget, а в юридической фирме, сопровождавшей сделки General Widget по слияниям и поглощениям, или в инвестиционном банке, размещавшем выпуски их облигаций.
Стартапы и яппи вошли в понятийный аппарат американцев примерно одновременно, в конце 1970-х — начале 1980-х годов. Не думаю, что между ними была прямая причинно-следственная связь. Стартапы появились потому, что технологии стали меняться так быстро, что крупные компании больше не могли сдерживать более мелких игроков. Не думаю, что появление яппи было вдохновлено этим процессом; скорее, изменились социальные нормы (а возможно, и законы), определявшие функционирование крупного бизнеса. Но эти два явления быстро слились, породив принцип, который сегодня кажется очевидным: платить энергичным молодым людям по рыночным ставкам и получать от них соразмерно высокую отдачу.
Примерно в то же время американская экономика стремительно преодолела застой, мучивший её на протяжении большей части 1970-х годов. Была ли тут связь? У меня недостаточно данных, чтобы утверждать наверняка, но в то время это ощущалось именно так. Высвободился огромный объём энергии.
_____
Страны, беспокоящиеся о своей конкурентоспособности, справедливо обращают внимание на количество создаваемых внутри них стартапов. Но им было бы ещё полезнее изучить основополагающий принцип: позволяют ли они энергичным молодым людям получать рыночную оплату за выполняемую ими работу? Молодёжь — это лакмусовая бумажка, потому что когда людей вознаграждают не за результаты, их неизменно вознаграждают за выслугу лет.
Всё, что для этого нужно, — несколько плацдармов в вашей экономике, где платят за результат. Измерение эффективности распространяется подобно теплу. Если одна часть общества умеет оценивать результаты лучше других, это подталкивает и остальных работать качественнее. Если молодые, но умные и целеустремлённые люди могут заработать больше, создав собственные компании, чем работая на существующие, существующие компании будут вынуждены платить больше, чтобы их удержать. Так рыночные ставки постепенно проникают в любую организацию, даже в государственные структуры. [3]
Оценка эффективности неизбежно заставит приспособиться даже те организации, которые выдают дипломы и сертификаты. В детстве я раздражал сестру тем, что приказывал ей сделать то, что, как я знал, она и так собиралась сделать. По мере того как реальные результаты вытесняют формальные дипломы, подобная роль — лучшее, на что могут надеяться прежние привратники. Как только институты, выдающие дипломы, перестанут заниматься самосбывающимися пророчествами, им придётся прикладывать куда больше усилий, чтобы предсказывать будущее.
_____
Дипломы и экзамены — это шаг вперёд по сравнению со взятками и кумовством. Но это не последний шаг. Есть ещё более эффективный способ заблокировать передачу власти по наследству: поощрять тенденцию к переходу к экономике, состоящей из большего числа мелких субъектов. Тогда вы сможете измерять то, что дипломы лишь пытаются предсказать.
Никому не нравится передача власти между поколениями — ни левым, ни правым. Однако рыночные механизмы, поддерживаемые правыми, оказываются лучшим способом предотвратить её, чем дипломы и аттестаты, на которые вынуждены опираться левые.
Эпоха дипломов начала подходить к концу, когда власть крупных организаций достигла своего пика в конце двадцатого века. Сейчас мы, похоже, вступаем в новую эпоху, основанную на измерении результатов. Причина столь быстрого развития новой модели заключается в том, что она работает намного эффективнее. И признаков замедления этого процесса не видно.
Примечания
[1] Миядзаки, Итисада (пер. Конрада Широкауэра), China's Examination Hell: The Civil Service Examinations of Imperial China, Yale University Press, 1981.
Писцы в Древнем Египте сдавали экзамены, но это были скорее тесты на профпригодность, которые должен был сдавать любой подмастерье.
[2] Когда я говорю, что raison d'etre частных подготовительных школ — помогать детям поступать в лучшие колледжи, я имею в виду это в самом прямом смысле. Я не утверждаю, что школы только этим и занимаются; просто если бы они никак не влияли на поступление в вузы, спрос на них был бы значительно ниже.
[3] Прогрессивные налоговые ставки, однако, имеют тенденцию ослаблять этот эффект, уменьшая разрыв между теми, кто умеет хорошо оценивать результат, и теми, кто этого делать не умеет.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Саре Харлин, Джессике Ливингстон и Дэвиду Слу за чтение черновиков этой статьи.