Поскольку в биографиях известных учёных ошибки обычно сглаживаются, мы недооцениваем степень риска, на который они были готовы пойти. А поскольку всё, что сделал известный учёный и что не было ошибкой, сегодня, вероятно, стало общепринятой истиной, эти решения тоже не кажутся рискованными.
В биографиях Ньютона, например, по понятным причинам больше внимания уделяется физике, чем алхимии или теологии. Складывается впечатление, будто безошибочное чутьё привело его прямо к истинам, которых никто другой не замечал. Как же объяснить всё то время, что он потратил на алхимию и теологию? Ну, умные люди часто бывают немного сумасшедшими.
Но, возможно, есть объяснение попроще. Может быть, ум и сумасшествие не были так уж далеки друг от друга, как нам кажется. Физика представляется нам перспективным направлением работы, а алхимия и теология — явной тратой времени. Но только потому, что мы знаем, чем всё закончилось. Во времена Ньютона все три задачи казались примерно одинаково многообещающими. Никто ещё не знал, какую отдачу принесёт изобретение того, что мы сейчас называем физикой; если бы знали, над этим работало бы больше людей. А алхимия и теология тогда всё ещё относились к категории, которую Марк Андриссен охарактеризовал бы как «грандиозно, если правда».
Ньютон сделал три ставки. Одна из них сыграла. Но все они были рискованными.