При знакомстве с людьми, которых вы не очень хорошо знаете, принято казаться подчеркнуто дружелюбным. Вы улыбаетесь и говорите: «Рад познакомиться», независимо от того, так это или нет. В этом нет ничего нечестного. Все понимают, что эту мелкую социальную ложь не следует воспринимать буквально, так же как все знают, что «Не могли бы вы передать соль?» является вопросом лишь грамматически.
Я вполне готов улыбаться и говорить «рад познакомиться» при встрече с новыми людьми. Но есть и другой набор обычаев заискивания на письме, и они далеко не так безобидны.
Причина существования обычая заискивать в тексте заключается в том, что большинство эссе пишутся с целью убедить. А как вам скажет любой политик, чтобы убедить людей, недостаточно просто сухо изложить факты. Нужно добавить ложку сахара, чтобы лекарство было легче проглотить.
Например, политик, объявляющий о закрытии государственной программы, не скажет просто: «Программа закрыта». Это показалось бы оскорбительно резким. Вместо этого он потратит большую часть времени на рассказ о благородных усилиях людей, которые над ней работали.
Эти условности опаснее тем, что они взаимодействуют с самими мыслями. Сказать «рад познакомиться» — это просто формальность, предваряющая разговор, но тот политес, который добавляют политики, вплетается в саму суть. Здесь мы начинаем переходить от социальной лжи к лжи настоящей.
Вот пример абзаца из моего эссе о профсоюзах. В таком виде он обычно задевает тех, кто симпатизирует профсоюзам.
Людям, считающим, что рабочее движение возникло благодаря героизму профсоюзных организаторов, трудно объяснить: почему же влияние профсоюзов падает сегодня? Лучшее, на что они способны, — это опереться на стандартное объяснение жителей павших цивилизаций. Наши предки были исполинами. Должно быть, рабочие начала двадцатого века обладали тем моральным мужеством, которого не хватает сегодня.
А теперь тот же абзац, переписанный так, чтобы понравиться им, а не обидеть:
Первые профсоюзные организаторы пошли на героические жертвы, чтобы улучшить условия труда рабочих. И хотя сегодня профсоюзы теряют позиции, дело вовсе не в том, что нынешние профсоюзные лидеры менее смелы. Сегодня работодатель не смог бы безнаказанно нанять головорезов для избиения профсоюзных лидеров, но если бы это произошло, я не вижу причин полагать, что современные лидеры отступили бы перед угрозой. Поэтому я считаю ошибкой списывать упадок профсоюзов на какое-то вырождение людей, которые ими руководят. Первые профсоюзные деятели, безусловно, были героями, но не стоит думать, что если профсоюзы ослабли, то это потому, что сегодняшние лидеры чем-то хуже. Причина должна быть внешней. [1]
Здесь выражена та же мысль: успешность ранних профсоюзов не могла зависеть лишь от личных качеств их организаторов, дело должно быть в каком-то внешнем факторе — иначе пришлось бы признать, что сегодняшние профсоюзные лидеры уступают им как люди. Но в такой формулировке текст выглядит как защита современных профсоюзных активистов, а не как нападка на первых. Это делает его более убедительным для сторонников профсоюзов, поскольку звучит с сочувствием к их делу.
Я верю во все, что написал во второй версии. Первые лидеры профсоюзов действительно шли на героические жертвы. И сегодняшние профсоюзные лидеры, вероятно, оказались бы на высоте, если бы потребовалось. Людям это свойственно; я скептически отношусь к концепции «величайшего поколения». [2]
Если я верю во все сказанное во второй версии, почему я не написал ее именно так? Зачем без нужды задевать людей?
Потому что я скорее обижу людей, чем стану им потакать, а если пишешь на спорные темы, приходится выбирать одно из двух. Степень мужества прошлых или нынешних профсоюзных лидеров не имеет отношения к делу; для аргументации важно лишь то, что они одинаковы. Но если вы хотите угодить тем, кто заблуждается, вы не можете просто сказать правду. Вам неизбежно придется подложить какую-то подушку, чтобы их предрассудки не разбились о реальность.
Большинство авторов так и поступают. Большинство пишет, чтобы убедить, пусть даже просто по привычке или из вежливости. Но я пишу не для того, чтобы убедить; я пишу, чтобы разобраться. Я пишу, чтобы убедить гипотетического абсолютно непредвзятого читателя.
Поскольку принято писать так, чтобы убедить реального читателя, тот, кто этого не делает, покажется высокомерным. Даже хуже, чем высокомерным: поскольку читатели привыкли к текстам, пытающимся кому-то угодить, эссе, не понравившееся одной стороне в споре, воспринимается как попытка выслужиться перед другой. Для многих сторонников профсоюзов первый абзац звучит как слова правого ведущего ток-шоу на радио, распаляющего свою аудиторию. Но это не так. То, что резко противоречит чьим-то убеждениям, бывает трудно отличить от пристрастной атаки на них, но хотя результат может выглядеть одинаково, источники у них разные.
Разве было бы так плохо добавить несколько лишних слов, чтобы людям стало приятнее? Возможно, нет. Возможно, я излишне привязан к краткости. Я пишу код так же, как пишу эссе: проход за проходом выискивая все, что можно вырезать. Но у меня есть веская причина так поступать. Ты не поймешь, в чем суть идей, пока не сведешь их к минимуму слов. [3]
Опасность второго абзаца не просто в том, что он длиннее. Она в том, что вы начинаете лгать себе. Идеи начинают смешиваться с той риторической глазурью, которую вы добавили, чтобы протащить их мимо читательских предрассудков.
Я считаю, что цель эссе — открывать неожиданные вещи. По крайней мере, это моя цель. А самое неожиданное — это то, что сильнее всего расходится с текущими убеждениями людей. Поэтому писать, чтобы убедить, и писать, чтобы исследовать, — диаметрально противоположные вещи. Чем сильнее ваши выводы противоречат нынешним взглядам читателей, тем больше усилий вам придется тратить на продажу своих идей, а не на их осмысление. По мере разгона это сопротивление среды растет, пока вы не дойдете до точки, где 100% вашей энергии будет уходить на его преодоление, и вы больше не сможете двигаться быстрее.
Достаточно тяжело преодолевать собственные заблуждения и без того, чтобы думать, как протащить полученные идеи через чужие. Я боюсь, что если бы я писал ради убеждения, то стал бы бессознательно избегать идей, о которых заранее известно, что их трудно «продать». Когда я замечаю что-то неожиданное, поначалу это ощущение обычно очень слабое. Не более чем легкий укол дискомфорта. И я не хочу, чтобы что-то помешало мне осознать его до конца.
Примечания
[1] Когда я писал это, у меня возникло странное чувство, будто я вернулся в старшие классы. Чтобы получить хорошую оценку, нужно было не только написать то благочестивое вранье, которого от тебя ждали, но и сделать вид, будто пишешь с искренней убежденностью. Решением было нечто вроде актерской системы Станиславского. Было отвратительно знакомо снова в это скатиться.
[2] Упражнение для читателя: перефразируйте эту мысль так, чтобы угодить тем самым людям, которых обидела бы первая версия.
[3] Если подумать, есть один способ, которым я сознательно потакаю читателям, потому что он не меняет количество слов: я переключаю лицо местоимения. Это лестное разграничение кажется среднему читателю настолько естественным, что он, вероятно, не замечает его, даже когда я переключаюсь посреди предложения, хотя обычно вы это замечаете, если это сделано так демонстративно, как здесь.
Спасибо Джессике Ливингстон и Роберту Моррису за чтение черновиков этого текста.
Примечание: В более ранней версии этого эссе в начале говорилось о том, почему людям не нравится Майкл Аррингтон. Теперь я считаю, что это было ошибкой, и большинство людей недолюбливают его не по той причине, по которой он не понравился мне при первой встрече, а просто потому, что он пишет на спорные темы.