У нас с Джессикой есть определенные слова, которые имеют особое значение, когда мы говорим о стартапах. Самый высокий комплимент, который мы можем сделать основателям, — это назвать их «искренними» (earnest). Само по себе это не гарантия успеха. Можно быть искренним, но неспособным. Но когда основатели одновременно и грозные (еще одно наше слово), и искренние, они максимально близки к тому, чтобы стать неостановимыми.
Искренность звучит как скучная, даже викторианская добродетель. Кажется немного анахронизмом то, что людям в Кремниевой долине есть до этого дело. Почему это так важно?
Когда вы называете кого-то искренним, вы делаете утверждение об их мотивах. Это означает и то, что они делают что-то по правильным причинам, и то, что они стараются изо всех сил. Если представить мотивы в виде векторов, это означает, что и направление, и величина верны. Хотя они, конечно, взаимосвязаны: когда люди делают что-то по правильным причинам, они стараются сильнее. [1]
Причина, по которой мотивы имеют такое большое значение в Кремниевой долине, заключается в том, что у столь многих там они неправильные. Запуск успешного стартапа делает вас богатым и знаменитым. Поэтому многие из тех, кто пытается их запускать, делают это именно ради этого. А не ради чего? Не ради интереса к самой проблеме как таковой. В этом и заключается корень искренности. [2]
Это также отличительная черта гика или нёрда. Действительно, когда люди называют себя «нёрдами в области X», они имеют в виду, что им интересен X сам по себе, а не потому, что интересоваться X — это круто, или из-за того, что они могут от этого получить. Они говорят, что им настолько небезразличен X, что они готовы пожертвовать тем, чтобы казаться крутыми, ради него.
Подлинный интерес к чему-либо — очень мощный мотиватор, а для некоторых людей — самый мощный мотиватор из всех. [3] Вот почему мы с Джессикой и ищем его в основателях. Но помимо того, что он является источником силы, он также является и источником уязвимости. Неравнодушие связывает вам руки. Искренние люди не могут с легкостью ответить взаимностью на насмешливые подколки или напустить на себя невозмутимый вид nihil admirari. Им слишком не все равно. Они обречены быть серьезными персонажами на вторых ролях. Это реальный недостаток в подростковые годы, когда насмешливое зубоскальство и nihil admirari часто берут верх. Но позже это становится преимуществом.
Сейчас уже стало общим местом то, что дети, которые были ботаниками в старшей школе, позже становятся начальниками крутых ребят. Но люди неправильно понимают, почему это происходит. Не только потому, что ботаники умнее, но и потому, что они более искренни. Когда проблемы становятся сложнее, чем те фальшивые задачки, которые вам дают в старшей школе, неравнодушие к ним начинает иметь значение.
Всегда ли это имеет значение? Всегда ли искренние побеждают? Не всегда. Это, вероятно, не имеет большого значения в политике, или в преступности, или в определенных типах бизнеса, похожих на преступность, таких как азартные игры, дела о возмещении вреда здоровью, патентный троллинг и так далее. Не имеет это значения и в академических областях на более липовом конце спектра. И хотя я не знаю предмет достаточно глубоко, чтобы утверждать наверняка, это может не иметь значения в некоторых видах юмора: возможно, можно быть законченным циником и все равно оставаться очень смешным. [4]
Если взглянуть на список областей, которые я упомянул, прослеживается очевидная закономерность. За исключением, возможно, юмора, это все виды деятельности, которых я избегал бы как чумы. Так что это могло бы служить полезной эвристикой для выбора сферы деятельности: насколько там важна искренность? О чем, в свою очередь, предположительно можно судить по преобладанию нёрдов на самой вершине.
Наряду со словом «нëрд», еще одно слово, которое обычно ассоциируется с искренностью, — это «наивный». Искренние люди часто кажутся наивными. Дело не только в том, что у них нет тех мотивов, которые есть у других людей. Они часто не до конца осознают, что такие мотивы вообще существуют. Или они могут понимать умом, что они существуют, но поскольку они их не чувствуют, они о них забывают. [5]
Быть слегка наивным полезно не только в отношении мотивов, но и, хотите верьте, хотите нет, в отношении проблем, над которыми вы работаете. Наивный оптимизм может компенсировать гниение битов, которое быстрые перемены вызывают в устоявшихся убеждениях. Вы бросаетесь в какую-то проблему со словами «Да насколько это вообще может быть сложно?», а затем, решив ее, узнаете, что до недавнего времени она была неразрешимой.
Наивность — помеха для любого, кто хочет казаться искушенным, и это одна из причин, почему псевдоинтеллектуалам так трудно понять Кремниевую долину. Для таких людей употребление слова «искренний» без иронических кавычек стало небезопасным с тех пор, как Оскар Уайльд написал «Как важно быть серьезным» (The Importance of Being Earnest) в 1895 году. И все же, когда вы приближаете фокус на Кремниевой долине, прямо в мозг Джессики Ливингстон, именно это ее рентгеновское зрение и выискивает в основателях. Искренность! Кто бы мог подумать? Журналисты буквально не могут поверить, когда основатели, загребающие кучи денег, говорят, что создали свои компании, чтобы сделать мир лучше. Ситуация кажется созданной для насмешек. Как эти основатели могут быть настолько наивны, чтобы не понимать, насколько неправдоподобно они звучат?
Хотя те, кто задает этот вопрос, не понимают этого, это вопрос вовсе не риторический.
Многие основатели, конечно, притворяются, особенно мелкая сошка и те, кто скоро ею станет. Но не все. Существует значительное количество основателей, которым проблема, которую они решают, действительно интересна главным образом сама по себе.
А почему бы им не существовать? Нам ничего не стоит поверить в то, что людям могут быть интересны история, математика или даже старые автобусные билеты сами по себе. Почему не может быть людей, которым интересны самоуправляемые автомобили или социальные сети сами по себе? Когда смотришь на вопрос с этой стороны, кажется очевидным, что они должны быть. И разве не вероятно, что глубокий интерес к чему-либо станет источником огромной энергии и стойкости? Так происходит в любой другой сфере.
Вопрос на самом деле в том, почему у нас есть слепое пятно в отношении бизнеса. И ответ на него очевиден, если вы достаточно хорошо знаете историю. На протяжении большей части истории зарабатывание больших денег не было чем-то интеллектуально интересным. В доиндустриальные времена оно никогда не отстояло далеко от грабежа, и некоторые сферы бизнеса до сих пор сохраняют этот характер, только вместо солдат используют юристов.
Но есть и другие области бизнеса, где работа по-настоящему интересна. Генри Форд мог проводить большую часть своего времени, работая над интересными техническими проблемами, и в течение последних нескольких десятилетий эта тенденция ускоряется. Сейчас заработать много денег, занимаясь тем, что вам интересно, намного проще, чем это было 50 лет назад. И именно это, а не то, как быстро они растут, может быть самым важным изменением, которое несут в себе стартапы. Хотя, конечно, тот факт, что работа искренне интересна, во многом и определяет, почему она делается так быстро. [6]
Можете ли вы представить себе более важное изменение, чем изменение во взаимоотношениях между интеллектуальным любопытством и деньгами? Это две из самых мощных сил в мире, и на моем веку они стали значительно более согласованными. Как можно не быть очарованным, наблюдая, как нечто подобное разворачивается в реальном времени?
Я задумывал это эссе как разговор об искренности в целом, и вот я снова перешел к разговору о стартапах. Но полагаю, это хотя бы послужит примером нёрда в своей естественной среде обитания.
Примечания
[1] Интересно, как много существует разных способов не быть искренним: быть остроумно циничным, поверхностно блестящим, показушно добродетельным, крутым, искушенным, ортодоксальным, быть снобом, задирать других, угождать публике, охотиться за наживой. Эта закономерность наводит на мысль, что искренность — это не один из концов континуума, а мишень, мимо которой можно промахнуться сразу во множестве измерений.
Еще одна вещь, которую я замечаю в этом списке, заключается в том, что он звучит как список моделей поведения людей в Twitter. Чем бы еще ни являлись социальные сети, они представляют собой наглядный каталог способов не быть искренним.
[2] Мотивы людей в Кремниевой долине так же смешаны, как и везде. Даже те основатели, которыми движут главным образом деньги, как правило, хотя бы в какой-то степени заинтересованы в решаемой ими проблеме, и даже основателям, больше всего заинтересованным в решаемой ими проблеме, также нравится идея разбогатеть. Но в относительных пропорциях мотиваций разных основателей существует огромный разброс.
И когда я говорю о «неправильных» мотивах, я не имею в виду морально неправильные. В создании стартапа ради заработка денег нет ничего предосудительного с точки зрения морали. Я просто имею в виду, что дела у таких стартапов идут не так хорошо.
[3] Самым мощным мотиватором для большинства людей, вероятно, является семья. Но есть и такие, для кого на первом месте стоит интеллектуальное любопытство. В своей (замечательной) автобиографии Пол Халмош прямо говорит, что для математика математика должна быть важнее всего остального, включая семью. Что, по крайней мере, подразумевает, что для него самого так и было.
[4] Интересно, что точно так же, как слово «нëрд» подразумевает искренность даже при использовании в качестве метафоры, слово «политика» подразумевает обратное. Искренность оказывается помехой не только в реальной политике, но и в офисной политике, и в политике академической.
[5] В большинстве европейских стран показаться наивным считается гораздо большей социальной ошибкой, чем в Америке, и это может быть одной из более тонких причин того, почему стартапы там менее распространены. Культура фаундеров совершенно несовместима с искушенным цинизмом.
Самая искренняя часть Европы — это Скандинавия, и неудивительно, что это также регион с наибольшим количеством успешных стартапов на душу населения.
[6] Значительная часть бизнеса — это рутинная тягомотина (schleps), и, вероятно, так будет всегда. Но даже работа профессора — это во многом тягомотина. Было бы интересно собрать статистику о доле тягомотины в различных профессиях, но я подозреваю, что она редко составляет менее 30%.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Патрику Коллисону, Сухейлу Доши, Джессике Ливингстон, Маттиасу Юнгману, Харджу Таггару и Кайлу Вогту за чтение черновиков этого текста.