Помните эссе, которые приходилось писать в старших классах? Тематическое предложение, вступительный абзац, аргументирующие абзацы, заключение. Причём заключением было, скажем, утверждение, что Ахав в «Моби Дике» являлся христоподобной фигурой.
Ой, всё. Поэтому я попытаюсь показать другую сторону медали: чем на самом деле является эссе и как его писать. Или, по крайней мере, как его пишу я.
Модификации
Самое очевидное отличие настоящих эссе от того, что заставляют писать в школе, заключается в том, что настоящие эссе не посвящены исключительно английской литературе. Разумеется, школы должны учить детей писать тексты. Но из-за череды исторических случайностей обучение письму смешалось с изучением литературы. И вот по всей стране школьники пишут не о том, как бейсбольная команда с крошечным бюджетом может соревноваться с «Янкиз», не о роли цвета в моде и не о том, что делает десерт по-настоящему хорошим, а о символизме у Диккенса.
В итоге писательство начинает казаться скучным и бессмысленным занятием. Кого вообще волнует символизм у Диккенса? Самому Диккенсу было бы куда интереснее эссе о цвете или бейсболе.
Как же мы до этого докатились? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся вернуться почти на тысячу лет назад. Около 1100 года Европа наконец начала переводить дух после веков хаоса, и, как только у людей появилась роскошь любопытства, они заново открыли то, что мы называем «классикой». Эффект был примерно таким, будто нас посетили существа из другой звездной системы. Те древние цивилизации были настолько более развитыми, что на протяжении следующих нескольких столетий главной задачей европейских учёных практически во всех областях стало усвоение накопленных ими знаний.
В этот период изучение древних текстов приобрело колоссальный престиж. Казалось, в этом и заключается сама суть научной деятельности. По мере того как европейская наука набирала обороты, это становилось всё менее важным; к 1350 году человек, желавший изучать естественные науки, мог найти среди современников учителей получше Аристотеля. [1] Но школы меняются медленнее, чем наука. В XIX веке изучение древних текстов по-прежнему составляло основу учебных программ.
И вот назрел вопрос: если изучение древних текстов считается полноценной научной дисциплиной, то почему бы не изучать современные тексты? Ответ, конечно, кроется в том, что первоначальным смыслом классической науки была своего рода интеллектуальная археология, в которой нет никакой нужды, когда речь идёт о современных авторах. Но по очевидным причинам никто не хотел давать такой ответ. Поскольку археологическая работа была в основном завершена, это означало бы, что исследователи классики если и не попусту тратят время, то как минимум занимаются второстепенными вопросами.
Так началось изучение современной литературы. Сначала было немало сопротивления. Первые курсы английской литературы, по-видимому, появились в более новых колледжах, особенно американских. Дартмут, Вермонтский университет, Амхерст и Университетский колледж Лондона преподавали английскую литературу уже в 1820-х годах. Однако в Гарварде профессора английской литературы не было до 1876 года, а в Оксфорде — до 1885-го. (В Оксфорде кафедра китайского языка появилась раньше, чем кафедра английского.) [2]
Чашу весов, по крайней мере в США, склонила идея о том, что профессора должны не только преподавать, но и вести исследовательскую работу. Эта концепция (вместе со степенью PhD, кафедрами и вообще всей моделью современного университета) была заимствована из Германии в конце XIX века. Начавшись в Университете Джонса Хопкинса в 1876 году, новая модель стремительно распространилась повсюду.
И письмо пало одной из жертв. В колледжах издавна обучали сочинению (English composition). Но как проводить исследования по сочинительству? От профессоров математики можно было требовать оригинальных математических работ, от историков — научных статей по истории, а как быть с теми, кто вёл риторику или сочинение? Какими исследованиями должны заниматься они? Ближе всего к этому казалась английская литература. [3]
Так в конце XIX века преподавание письма перешло по наследству к профессорам литературы. Это имело два негативных последствия: (а) знаток литературы вовсе не обязательно сам является хорошим писателем — точно так же, как искусствовед не обязан быть хорошим художником; и (б) предметом письменных работ теперь, как правило, становится литература, поскольку именно это интересно преподавателю.
Школы подражают университетам. Семена нашего школьного кошмара были посеяны в 1892 году, когда Национальная ассоциация образования США «официально рекомендовала объединить литературу и сочинение в единый школьный курс». [4] Письменная составляющая базового образования трансформировалась в предмет «English», что привело к нелепому результату: старшеклассников заставили писать об английской литературе — писать, сами того не понимая, подражания тому, что профессора литературы публиковали в своих научных журналах пару десятилетий назад.
Неудивительно, что ученикам это кажется бессмыслицей: ведь теперь мы находимся в трёх шагах от реальной работы. Ученики подражают профессорам литературы, те подражают исследователям античности, а последние являются лишь эпигонами традиции, выросшей из того, что 700 лет назад было захватывающим и жизненно необходимым трудом.
Никакой защиты
Другое важное отличие настоящего эссе от того, что вас заставляют писать в школе, заключается в том, что настоящее эссе не занимает позицию, чтобы затем её отстаивать. Этот принцип, как и идея о том, что мы должны писать о литературе, оказывается очередным интеллектуальным пережитком давно забытого прошлого.
Существует распространенное заблуждение, будто средневековые университеты были в основном духовными семинариями. На самом деле они больше походили на юридические школы. А юристы, по крайней мере в нашей традиции, — это адвокаты, натренированные брать любую сторону спора и выстраивать в её пользу максимально убедительные аргументы. Был ли это источник или следствие, но данный дух пронизывал ранние университеты. Изучение риторики, искусства убеждать в споре, занимало треть базовой программы. [5] А после лекций самой распространенной формой обсуждения был диспут. Это хотя бы номинально сохранилось в нашей процедуре «защиты тезисов» (диссертации): большинство людей считают слова «тезис» и «диссертация» взаимозаменяемыми, но изначально «тезис» был занятой позицией, а «диссертация» — цепочкой аргументов, с помощью которой её защищали.
Защита позиции может быть необходимым злом в судебном процессе, но это не лучший способ докопаться до истины — в чём, думаю, юристы признаются первыми. Дело не только в том, что при таком подходе упускаются тонкости. Главная проблема в том, что вы не можете изменить сам вопрос.
И тем не менее этот принцип заложен в саму структуру школьных сочинений. Тематическое предложение — это ваш тезис, выбранный заранее; последующие абзацы — удары, которые вы наносите в бою; а заключение... э-э, а что такое заключение? В школе я этого так и не понял. Казалось, от нас просто требуют повторить сказанное в первом абзаце, но другими словами, чтобы никто не заметил подвоха. Зачем? Но когда понимаешь истоки такого рода «эссе», становится ясно, откуда берётся заключение. Это заключительное слово перед присяжными.
Хороший текст, безусловно, должен быть убедительным, но он должен убеждать тем, что вы нашли верные ответы, а не тем, как ловко вы вели спор. Когда я даю черновик эссе друзьям, меня интересуют две вещи: какие места кажутся им скучными, а какие — неубедительными. Скучные куски обычно можно исправить сокращением. Но неубедительные места я не пытаюсь спасти более изощренными спорами. Мне нужно обсудить этот вопрос.
Как минимум, я где-то плохо объяснил мысль. В таком случае в процессе разговора мне придётся найти более ясное объяснение, которое я потом просто внесу в эссе. Но чаще всего мне приходится менять и саму мысль. Цель никогда не состоит в том, чтобы быть убедительным ради убедительности. По мере того как читатель становится умнее, понятия «убедительный» и «истинный» сливаются, так что если мне удаётся убедить умных читателей, значит, я близок к истине.
Тексты, ставящие целью убедить любой ценой, могут иметь право на жизнь (или быть неизбежными), но исторически неверно называть их эссе. Эссе — это совсем другое.
Попытка
Чтобы понять, что такое настоящее эссе, нам снова придётся обратиться к истории, хотя на этот раз не так глубоко. К Мишелю де Монтеню, который в 1580 году опубликовал книгу под названием «Essais» («Опыты»). Он делал нечто совершенно противоположное работе адвокатов, и эта разница заложена в самом названии. Essayer — это французский глагол, означающий «пробовать, пытаться», а essai — это попытка, проба. Эссе — это текст, который ты пишешь, пытаясь в чём-то разобраться.
В чём именно разобраться? Ты пока сам не знаешь. И поэтому нельзя начинать с готового тезиса: у тебя его попросту нет, и, возможно, никогда не будет. Эссе начинается не с утверждения, а с вопроса. В настоящем эссе ты не занимаешь позицию, чтобы затем отстаивать её. Ты замечаешь приоткрытую дверь, распахиваешь её и заходишь внутрь, чтобы посмотреть, что там.
Но если цель — просто разобраться, зачем вообще что-то писать? Почему бы не сесть и просто не подумать? В этом-то и заключается великое открытие Монтеня. Формулирование идей помогает их формировать. Более того, «помогает» — слишком слабое слово. Большая часть того, что в итоге попадает в мои эссе, приходит мне в голову только тогда, когда я сажусь писать. Ради этого я их и пишу.
В текстах, которые задают в школе, вы теоретически лишь излагаете свои готовые мысли читателю. В настоящем эссе вы пишете для себя. Вы думаете вслух.
Но не совсем. Подобно тому, как приглашение гостей заставляет прибраться в квартире, знание того, что текст прочтут другие люди, заставляет думать строже. Так что аудитория всё-таки важна. Вещи, которые я писал исключительно для себя, никуда не годятся. Они склонны сходить на нет. Натыкаясь на трудности, я обнаруживаю, что заканчиваю парой невнятных вопросов и ухожу на кухню пить чай.
Многие опубликованные эссе затухают точно так же. Особенно те, что выходят из-под пера штатных авторов новостных журналов. Внештатные колумнисты обычно поставляют передовицы в жанре «защиты позиции», которые напрямик несутся к зажигательному (и заранее предопределенному) финалу. А вот штатные авторы чувствуют себя обязанными написать нечто «взвешенное». Поскольку они пишут для массового журнала, они берутся за самые взрывоопасные темы, от которых затем — именно потому, что журнал массовый, — в ужасе отскакивают назад. Аборты: за или против? Одни говорят одно. Другие — другое. Ясно одно: вопрос этот сложный. (Только не злитесь на нас. Мы никаких выводов не делали.)
Река
Одних вопросов недостаточно. Эссе должно приходить к каким-то ответам. Разумеется, получается не всегда. Порой берёшься за многообещающий вопрос и заходишь в тупик. Но такие вещи не публикуют. Они похожи на научные эксперименты с невнятными результатами. Опубликованное эссе должно сообщать читателю то, чего он раньше не знал.
Но что именно вы ему сообщите — не имеет значения, лишь бы это было интересно. Меня иногда упрекают в том, что я петляю. В текстах формата «защиты позиции» это сочли бы за недостаток. Там истина никого не волнует. Вы уже знаете, куда идёте, и хотите попасть туда напрямик, напролом продираясь через препятствия и забалтывая зыбкие участки пути. Но в эссе цель совсем иная. Эссе должно быть поиском истины. Было бы даже подозрительно, если бы оно не петляло.
Меандр (он же Большой Мендерес) — это река в Турции. Как и положено, она делает бесконечные изгибы. Но делает это не из прихоти. Найденный ею путь — самый экономный маршрут к морю. [6]
Алгоритм реки предельно прост. На каждом шаге течь вниз. Для эссеиста это переводится как: течь в сторону интересного. Из всех направлений, куда можно двинуться дальше, выбирайте самое интересное. Нельзя, конечно, обладать совсем уж нулевым кругозором, как у реки. В общих чертах я всегда знаю, о чём хочу написать. Но я не знаю конкретных выводов, к которым приду; абзац за абзацем я позволяю мыслям идти своим чередом.
Это срабатывает не всегда. Порой, подобно реке, натыкаешься на стену. Тогда я делаю то же, что и река: даю задний ход. Работая над этим эссе, в какой-то момент я понял, что, увлекшись одной нитью, исчерпал идеи. Пришлось отступить на семь абзацев назад и начать всё заново в другом направлении.
По сути, эссе — это ход мысли, но ход мысли причесанный, подобно тому как диалог в книге — это причесанный живой разговор. Настоящее мышление, как и настоящая беседа, полно фальстартов. Читать такое было бы утомительно. Нужно что-то урезать, а что-то дописать, чтобы подчеркнуть основную линию — словно иллюстратор обводит тушью карандашный набросок. Но не меняйте всё настолько, чтобы исчезла первоначальная спонтанность.
Всегда делайте выбор в пользу реки. Эссе — это не справочник. Его читают не ради конкретной справки, чувствуя себя обманутым, если её там нет. Я куда охотнее прочту эссе, которое ушло в неожиданную, но захватывающую сторону, чем то, что уныло и послушно тащится по предписанному маршруту.
Неожиданность
Так что же такое интересное? Для меня «интересное» означает «неожиданное». Интерфейсы, как заметил Джеффри Джеймс, должны следовать принципу наименьшего удивления. Кнопка, нажатие на которую вроде бы должно остановить станок, должна именно останавливать его, а не разгонять. Эссе должно делать обратное. Эссе должно стремиться к максимальной неожиданности.
Я долгое время боялся летать на самолетах и мог путешествовать только чужими глазами. Когда друзья возвращались из дальних странствий, я расспрашивал об увиденном вовсе не из вежливости. Мне действительно было интересно. И я обнаружил, что лучший способ вытянуть из них ценную информацию — спросить, что их удивило. Чем это место отличалось от их ожиданий? Это невероятно полезный вопрос. Его можно задать самым ненаблюдательным людям, и он извлечет информацию, о фиксации которой они даже сами не подозревали.
Неожиданности — это то, чего вы не просто не знали, а что противоречит вещам, которые вы считали истинными. Именно поэтому это самый ценный сорт фактов, какой только можно получить. Они подобны пище, которая не просто полезна, но и нейтрализует вред того, что вы съели раньше.
Как находить неожиданности? Что ж, в этом и заключается половина труда над эссе. (Вторая половина — хорошо всё изложить.) Фокус в том, чтобы сделать самого себя мерилом для читателя. Писать стоит только о том, о чём вы много думали. И всё, с чем вы сталкиваетесь и что удивляет вас — человека, посвятившего теме массу времени, — скорее всего, удивит и большинство читателей.
Например, в недавнем эссе я заметил, что, поскольку судить о программистах можно только работая с ними бок о бок, никто толком не знает, кто вообще является лучшими программистами в мире. Приступая к тому эссе, я этого не понимал, и даже сейчас эта мысль кажется мне отчасти странной. Вот такие вещи вы и ищете.
Итак, если вы хотите писать эссе, вам нужны два компонента: несколько тем, о которых вы много думали, и некоторая способность выискивать неожиданное.
О чём же стоит думать? Рискну предположить, что это не имеет значения: любая вещь может стать интересной, если погрузиться в неё достаточно глубоко. Единственным исключением могут быть вещи, из которых намеренно выхолостили любое разнообразие, вроде работы в фастфуде. Если оглянуться назад, было ли хоть что-то интересное в работе в Baskin-Robbins? Что ж, было любопытно наблюдать, насколько важен для клиентов цвет. Дети определенного возраста тыкали пальцем в витрину и заявляли, что хотят «жёлтое». Французскую ваниль или лимонное? Они просто хлопали глазами в ответ. Они хотели жёлтое. А ещё была загадка: почему вечный фаворит «Pralines 'n' Cream» пользовался таким бешеным успехом? (Сейчас я думаю, что дело было в соли.) И разница в том, как отцы и матери покупали детям мороженое: отцы — словно великодушные короли, осыпающие милостями, матери — измученные, уступающие давлению. Так что да, даже в фастфуде, похоже, есть материал.
Впрочем, в то время я ничего этого не замечал. В шестнадцать лет я был наблюдателен примерно как кусок скалы. Сейчас в обрывках воспоминаний о том возрасте я вижу гораздо больше, чем мог разглядеть тогда, когда всё разворачивалось прямо у меня перед глазами.
Наблюдательность
Значит, способность подмечать неожиданное не может быть сугубо врождённой. Ей наверняка можно научиться. Но как?
В какой-то степени это похоже на изучение истории. Когда вы впервые берётесь за неё, это просто водоворот имён и дат. В голове ничего не задерживается. Но чем больше вы узнаёте, тем больше у вас появляется крючков, за которые могут зацепиться новые факты, — а значит, знания накапливаются с экспоненциальной скоростью. Стоит запомнить, что норманны завоевали Англию в 1066 году, как ваше внимание привлечёт тот факт, что другие норманны примерно в то же время завоевали Южную Италию. Это заставит вас задуматься о Нормандии и обратить внимание на упоминание в третьей книге о том, что норманны были вовсе не племенами, хлынувшими туда при распаде Римской империи, как на большей части современной Франции, а викингами (norman = north man, северный человек), прибывшими четырьмя веками позже, в 911 году. Благодаря этому легче запомнить, что и Дублин был основан викингами в 840-х годах. И так далее, и тому подобное в квадрате.
Коллекционирование неожиданностей — похожий процесс. Чем больше аномалий вы видели, тем легче заметите новые. А это, как ни странно, означает, что с возрастом жизнь должна казаться всё более и более удивительной. В детстве я думал, что взрослые во всём разобрались. Оказалось ровно наоборот. Это дети уверены, что во всём разобрались. Просто они заблуждаются.
Когда речь идёт о неожиданностях, богатые богатеют. Но (как и в случае с богатством) существуют определенные привычки ума, помогающие процессу. Полезно завести привычку задавать вопросы, особенно начинающиеся со слова «Почему». Но не так бессистемно, как это делают трёхлетние дети. Вопросов существует бесконечное множество. Как найти плодотворные?
Я нахожу особенно полезным задавать вопрос «почему» по поводу вещей, которые кажутся неправильными. Например, почему существует связь между юмором и несчастьем? Почему нам смешно, когда персонаж — даже тот, кто нам симпатичен, — поскальзывается на банановой кожуре? Здесь гарантированно хватит неожиданностей на целое эссе.
Если вы хотите замечать то, что кажется неправильным, вам пригодится изрядная доля скептицизма. Я принимаю как аксиому то, что мы реализуем едва ли 1% своих возможностей. Это помогает нейтрализовать установку, которую нам вбивают в голову с детства: будто вещи устроены так, а не иначе, потому что так и должно быть. Например, все, с кем я беседовал во время написания этого эссе, испытывали на уроках литературы одно и то же чувство — всё это казалось бессмыслицей. Но ни у кого из нас в то время не хватило духу предположить, что всё это вообще-то одна сплошная ошибка. Мы все думали, что просто чего-то недопонимаем.
У меня есть предчувствие, что обращать внимание нужно не просто на то, что кажется неправильным, а на то, что кажется неправильным в комичном ключе. Мне всегда приятно видеть, как человек смеётся, читая черновик эссе. Но с чего бы? Я ведь стремлюсь к хорошим идеям. Почему хорошая идея должна быть смешной? Возможно, дело именно в факторе неожиданности. Неожиданности вызывают смех, а эссеист как раз и стремится преподнести неожиданности.
Удивляющие меня вещи я записываю в блокноты. До чтения этих записей и их прямого использования дело так никогда и не доходит, но позже я обычно воспроизвожу те же самые мысли. Так что главная ценность блокнотов, возможно, заключается в следе, который процесс записи оставляет у вас в голове.
Люди, пытающиеся казаться «крутыми», при сборе неожиданностей окажутся в заведомо проигрышном положении. Быть удивленным — значит ошибиться в своих ожиданиях. А суть крутости, как скажет вам любой четырнадцатилетний подросток, — это nil admirari (ничему не удивляться). Ошибся — не зацикливайся; сделай вид, что всё в порядке, и, может быть, никто ничего не заметит.
Один из секретов крутости — избегать ситуаций, где неопытность может выставить тебя дураком. Если же вы хотите находить неожиданности, поступать нужно ровно наоборот. Изучайте самые разные вещи, ведь некоторые из наиболее захватывающих открытий рождаются на стыке неожиданных связей между далёкими областями. Например, варенье, бекон, соленья и сыр — одни из самых вкусных продуктов — изначально задумывались просто как способы длительного хранения пищи. Впрочем, как и книги с картинами.
Что бы вы ни изучали, обязательно включайте историю — но социальную и экономическую, а не политическую. История кажется мне настолько важной, что сводить её к простой академической дисциплине было бы ошибкой. Другой способ её описать — это все имеющиеся у нас на сегодняшний день данные.
Помимо прочего, изучение истории даёт уверенность в том, что отличные идеи ждут своего открытия прямо у нас под носом. В бронзовом веке мечи произошли от кинжалов, у которых (как и у их кремнёвых предшественников) рукоять крепилась отдельно от клинка. Поскольку мечи были длиннее, рукояти постоянно отламывались. Но потребовалось пятьсот лет, прежде чем кому-то пришло в голову отливать рукоять и клинок единым целым.
Непослушание
Прежде всего возьмите за правило обращать внимание на то, на что обращать внимание вроде бы не положено: будь то потому, что это «неподобающе», или неважно, или совсем не то, над чем вы сейчас должны работать. Если вам что-то любопытно, доверяйте своему чутью. Тяните за ниточки, привлекающие ваше внимание. Если вас что-то действительно волнует, эти нити поразительным образом всё равно приведут обратно к сути — точно так же, как разговор людей, страстно гордящихся чем-то, всегда неизбежно сворачивает на предмет их гордости.
Например, меня всегда завораживали зачёсы лысины, особенно экстремальные, из-за которых мужчина выглядит так, будто на нём берет из собственных волос. Казалось бы, какой низменный предмет для интереса — подобные поверхностные пересуды лучше оставить девочкам-подросткам. И всё же под этим кое-что кроется. Ключевой вопрос, как я понял, заключается в следующем: как человек с таким зачёсом умудряется не замечать, насколько нелепо он выглядит? Ответ таков: он дошёл до этого постепенно. То, что начиналось с аккуратного прикрытия редеющей макушки, за 20 лет шаг за шагом переросло в нечто чудовищное. Постепенность обладает колоссальной силой. И эту силу можно использовать в созидательных целях: точно так же, как можно незаметно для себя превратиться в посмешище, можно незаметно сотворить нечто настолько грандиозное, что вы никогда бы не осмелились запланировать это с самого начала. Собственно, именно так и создаётся большинство хороших программ. Вы начинаете с простейшего урезанного ядра (ну что там сложного?), а со временем оно разрастается в полноценную операционную систему. Отсюда следующий шаг: можно ли сделать то же самое в живописи или в романе?
Видите, сколько всего можно извлечь из легкомысленного вопроса? Если бы мне нужно было дать один-единственный совет о том, как писать эссе, он звучал бы так: не делайте того, что вам говорят. Не верьте тому, чему положено верить. Не пишите эссе, которого ждут читатели; на том, что и так ожидаемо, ничему не научишься. И не пишите так, как вас учили в школе.
Самый главный вид непослушания — вообще взяться за написание эссе. К счастью, это непослушание явно начинает приобретать повальный характер. Раньше писать эссе позволялось лишь крошечной горстке официально признанных авторов. Журналы публиковали их редко и судили о них не столько по содержанию, сколько по фигуре автора: журнал мог напечатать рассказ неизвестного писателя, если тот был достаточно хорош, но публикация эссе о предмете X требовала, чтобы автору было не меньше сорока и его должность содержала упоминание X. А это проблема, ведь существует огромное количество вещей, о которых инсайдеры не могут говорить именно потому, что они инсайдеры.
Интернет меняет это. Любой может опубликовать эссе в Сети, и его будут судить, как и любой текст, по тому, что в нем сказано, а не по тому, кто его написал. Кто ты такой, чтобы писать об x? Ты — это то, что ты написал.
Популярные журналы превратили период между распространением грамотности и появлением телевидения в золотой век рассказа. Веб вполне может сделать это время золотым веком эссе. И это определенно не то, что я осознавал, когда начинал писать этот текст.
Примечания
[1] Я имею в виду Орема (ок. 1323–1382). Но точную дату назвать трудно, поскольку как раз тогда, когда европейцы завершили освоение античной науки, произошел резкий спад в учености. Причиной могла быть чума 1347 года; тенденция в научном прогрессе совпадает с кривой численности населения.
[2] Parker, William R. "Where Do College English Departments Come From?" College English 28 (1966-67), pp. 339-351. Reprinted in Gray, Donald J. (ed). The Department of English at Indiana University Bloomington 1868-1970. Indiana University Publications.
Daniels, Robert V. The University of Vermont: The First Two Hundred Years. University of Vermont, 1991.
Mueller, Friedrich M. Letter to the Pall Mall Gazette. 1886/87. Reprinted in Bacon, Alan (ed). The Nineteenth-Century History of English Studies. Ashgate, 1998.
[3] Я немного сжимаю историю. Сначала литература уступала филологии, которая (а) казалась более серьезной и (б) была популярна в Германии, где учились многие ведущие ученые того поколения.
В некоторых случаях преподаватели риторики и письма превращались in situ в профессоров английского языка. Фрэнсис Джеймс Чайлд, занимавший с 1851 года должность Бойлстонского профессора риторики в Гарварде, в 1876 году стал первым в университете профессором английского языка.
[4] Parker, op. cit., p. 25.
[5] Учебная программа бакалавриата, или trivium (откуда происходит слово «тривиальный»), состояла из латинской грамматики, риторики и логики. Кандидаты на степень магистра переходили к изучению quadrivium: арифметики, геометрии, музыки и астрономии. Вместе они составляли семь свободных искусств.
Изучение риторики было унаследовано непосредственно от Рима, где она считалась важнейшим предметом. Не будет сильным преувеличением сказать, что образование в античном мире сводилось к тому, чтобы научить сыновей землевладельцев говорить достаточно убедительно для защиты своих интересов в политических и судебных спорах.
[6] Тревор Блэквелл отмечает, что это не совсем так, поскольку внешние края поворотов размываются быстрее.
Спасибо Кену Андерсону, Тревору Блэквеллу, Саре Харлин, Джессике Ливингстон, Джеки Макдоноу и Роберту Моррису за чтение черновиков этой статьи.