Когда людям не всё равно и они стремятся делать что-то хорошо, те, кто делает это лучше всех, обычно оказываются на голову выше остальных. Между Леонардо и такими второразрядными его современниками, как Боргоньоне, лежит огромная пропасть. Тот же разрыв виден между Реймондом Чандлером и средним автором детективных романов. Топовый профессиональный шахматист мог бы сыграть десять тысяч партий против обычного клубного игрока и ни разу не проиграть.
Как шахматы, живопись или написание романов, зарабатывание денег — это очень узкоспециализированный навык. Но почему-то к этому навыку мы относимся иначе. Никто не возмущается, когда несколько человек превосходят всех остальных в игре в шахматы или в литературе, но когда несколько человек зарабатывают больше денег, чем все остальные, появляются передовицы в газетах о том, что это неправильно.
Почему? Характер различий, кажется, ничем не отличается от любого другого навыка. Что заставляет людей так остро реагировать, когда этим навыком оказывается умение зарабатывать деньги?
Я думаю, есть три причины, по которым мы воспринимаем зарабатывание денег иначе: обманчивая модель богатства, которую мы усваиваем в детстве; сомнительные способы, которыми до недавнего времени сколачивалось большинство состояний; и беспокойство о том, что сильное неравенство в доходах каким-то образом вредит обществу. Насколько я могу судить, первая причина ошибочна, вторая устарела, а третья эмпирически неверна. Может ли быть так, что в современной демократии разница в доходах на самом деле является признаком здоровья?
Папина модель богатства
Когда мне было пять лет, я думал, что электричество вырабатывается розетками. Я не понимал, что где-то существуют электростанции, производящие его. Точно так же большинству детей не приходит в голову, что богатство нужно производить. Кажется, что это нечто, исходящее от родителей.
Из-за обстоятельств, в которых дети с ним сталкиваются, они склонны превратно понимать богатство. Они путают его с деньгами. Они думают, что его количество фиксировано. И они воспринимают его как нечто распределяемое властью (и поэтому распределять его следует поровну), а не как нечто, что необходимо создавать (и что может создаваться неравномерно).
На самом деле богатство — это не деньги. Деньги — всего лишь удобный способ обмена одной формы богатства на другую. Богатство — это то, что лежит в основе: товары и услуги, которые мы покупаем. Приезжая в богатую или бедную страну, вам не нужно заглядывать на банковские счета людей, чтобы понять, где вы находитесь. Богатство можно увидеть — в зданиях и улицах, в одежде и здоровье людей.
Откуда берется богатство? Люди его создают. Это было проще понять, когда большинство людей жило на фермах и делало многое из необходимого своими руками. Тогда в самом доме, в скоте и в амбаре можно было видеть то богатство, которое создала каждая семья. Было очевидно и то, что богатство мира — это не фиксированная величина, которую нужно делить, как куски пирога. Если вы хотели иметь больше богатства, вы могли его создать.
Это справедливо и сегодня, хотя мало кто из нас создает богатство непосредственно для себя (за исключением пары рудиментарных домашних дел). В основном мы создаем богатство для других людей в обмен на деньги, которые затем обмениваем на те формы богатства, которые нам нужны. [1]
Поскольку дети не способны создавать богатство, всё, что у них есть, им приходится давать. А когда богатство — это то, что вам дают, то, естественно, кажется, что его нужно распределять поровну. [2] Как это и происходит в большинстве семей. Дети за этим следят. «Нечестно!» — кричат они, когда одному брату или сестре достается больше, чем другому.
В реальном мире нельзя продолжать жить за счет родителей. Если вам что-то нужно, вам придется либо сделать это самому, либо сделать что-то равноценное для кого-то другого, чтобы получить от него достаточно денег на покупку. В реальном мире богатство (за исключением немногих специалистов вроде воров и спекулянтов) — это то, что нужно создать, а не то, что раздает Папа. А поскольку способность и желание создавать его у всех разные, создается оно неодинаково.
Вам платят за то, что вы делаете или производите то, что нужно людям, и те, кто зарабатывает больше, часто просто лучше умеют делать то, чего хотят люди. Топовые актеры зарабатывают намного больше, чем актеры категории «Б». Актеры категории «Б» могут быть почти такими же харизматичными, но когда люди идут в кино и смотрят афишу, им нужна та самая особая изюминка, которая есть у больших звезд.
Делать то, что нужно людям, — не единственный способ получить деньги, конечно. Можно также грабить банки, вымогать взятки или создать монополию. Такие уловки объясняют некоторую часть различий в богатстве и действительно лежат в основе некоторых крупнейших личных состояний, но они не являются первопричиной разницы в доходах. Первопричина разницы в доходах, как подсказывает бритва Оккама, та же, что и первопричина различий в любом другом человеческом навыке.
В Соединенных Штатах генеральный директор крупной публичной компании зарабатывает примерно в 100 раз больше, чем средний человек. [3] Баскетболисты зарабатывают примерно в 128 раз больше, а бейсболисты — в 72 раза больше. В редакционных статьях такую статистику приводят с ужасом. Но мне нетрудно представить, что один человек может быть в 100 раз продуктивнее другого. В древнем Риме цена рабов различалась в 50 раз в зависимости от их навыков. [4] И это без учета мотивации или того мощного рычага производительности, который дают современные технологии.
Редакционные статьи о зарплатах спортсменов или топ-менеджеров напоминают мне раннехристианских авторов, которые, исходя из первых принципов, спорили о том, круглая ли Земля, когда можно было просто выйти на улицу и проверить. [5] Вопрос о том, сколько стоит чья-то работа, — это не вопрос политики. Это то, что рынок уже определяет.
«Неужели они действительно стоят 100 из нас?» — вопрошают публицисты. Зависит от того, что вы понимаете под словом «стоят». Если под стоимостью понимать то, сколько люди готовы платить за их навыки, ответ, очевидно, да.
Доходы некоторых руководителей обусловлены разного рода злоупотреблениями. Но разве нет других, чьи доходы действительно отражают созданное ими богатство? Стив Джобс спас компанию, находившуюся в состоянии смертельного упадка. И не просто так, как это делает кризис-менеджер, сокращая расходы; ему пришлось решать, какими должны быть следующие продукты Apple. Мало кто другой справился бы с этим. Да и независимо от топ-менеджеров, трудно представить, чтобы кто-то стал спорить с тем, что зарплаты профессиональных баскетболистов отражают спрос и предложение.
В принципе может показаться маловероятным, что один человек действительно может генерировать настолько больше богатства, чем другой. Ключ к этой тайне — вернуться к вопросу: действительно ли они стоят 100 из нас? Обменяла бы баскетбольная команда одного своего игрока на 100 случайных людей? Как выглядел бы следующий продукт Apple, если бы вы заменили Стива Джобса комитетом из 100 случайных людей? [6] Такие вещи не масштабируются линейно. Возможно, топ-менеджер или профессиональный спортсмен обладает лишь в десять раз (что бы это ни значило) большими навыками и целеустремленностью, чем обычный человек. Но всё решает то, что они сконцентрированы в одной личности.
Когда мы говорим, что один вид работы переоценен, а другой недооценен, что мы на самом деле имеем в виду? На свободном рынке цены определяются тем, чего хотят покупатели. Бейсбол людям нравится больше, чем поэзия, поэтому бейсболисты зарабатывают больше поэтов. Сказать, что определенный вид работы недооценен, — это то же самое, что сказать, будто люди хотят неправильных вещей.
Ну, разумеется, люди хотят неправильных вещей. Странно этому удивляться. И еще более странно говорить, что это несправедливо, когда определенные виды работы недооплачиваются. [7] В таком случае вы утверждаете, будто несправедливо то, что люди хотят неправильных вещей. Прискорбно, что люди предпочитают реалити-шоу и корн-доги Шекспиру и овощам на пару, но разве это несправедливо? Это все равно что сказать, что синий цвет тяжелый, а движение вверх — круглое.
Появление здесь слова «несправедливо» — безошибочный спектральный след «папиной модели». Почему иначе эта мысль возникла бы в столь странном контексте? Если же говорящий всё еще мыслит категориями «папиной модели» и видит в богатстве нечто, исходящее из общего источника, что необходимо поделить, а не то, что создается удовлетворением чужих желаний, то именно такая реакция и возникнет при виде того, что некоторые зарабатывают намного больше остальных.
Когда мы говорим о «неравном распределении доходов», нам следует также задаваться вопросом: откуда берутся эти доходы? [8] Кто создал богатство, которое они представляют? Потому что в той мере, в какой доход варьируется просто в зависимости от объема созданного людьми богатства, распределение может быть неравным, но его едва ли можно назвать несправедливым.
Кража
Вторая причина, по которой мы склонны с тревогой относиться к огромному разрыву в богатстве, заключается в том, что на протяжении большей части человеческой истории обычным способом сколотить состояние было воровство: в скотоводческих обществах — угон скота; в земледельческих обществах — присвоение чужих поместий во время войны и обложение их налогами в мирное время.
В конфликтах победившая сторона получала поместья, конфискованные у побежденных. В Англии 1060-х годов, когда Вильгельм Завоеватель раздавал поместья побежденных англосаксонских дворян своим приближенным, конфликт был военным. К 1530-м годам, когда Генрих VIII раздавал своим сторонникам монастырские земли, он был в основном политическим. [9] Но принцип оставался тем же. Тот же самый принцип действует сейчас в Зимбабве.
В более организованных обществах, таких как Китай, правитель и его чиновники использовали налоги вместо конфискации. Но и здесь мы видим тот же принцип: способ разбогатеть заключался не в создании богатства, а в службе правителю, достаточно могущественному, чтобы его присваивать.
Ситуация в Европе начала меняться с появлением среднего класса. Сейчас мы думаем о среднем классе как о людях, которые не являются ни богатыми, ни бедными, но изначально они представляли собой отдельную группу. В феодальном обществе есть только два класса: воинская аристократия и крепостные, обрабатывающие их поместья. Средний класс был новой, третьей группой, которая жила в городах и обеспечивала себя ремеслом и торговлей.
Начиная с десятого и одиннадцатого веков мелкие дворяне и бывшие крепостные объединялись в городах, которые постепенно становились достаточно сильными, чтобы игнорировать местных феодалов. [10] Подобно крепостным, средний класс зарабатывал на жизнь в основном созданием богатства. (В портовых городах вроде Генуи и Пизы они также промышляли пиратством.) Но в отличие от крепостных, у них был стимул создавать его в больших количествах. Любое богатство, созданное крепостным, принадлежало его господину. Не было особого смысла производить больше, чем удавалось спрятать. Независимость же горожан позволяла им оставлять себе всё созданное ими богатство.
Как только появилась возможность разбогатеть путем создания богатства, общество в целом стало богатеть очень быстро. Почти всё, что у нас есть, было создано средним классом. В сущности, два других класса в индустриальных обществах фактически исчезли, а их названия закрепились за противоположными полюсами среднего класса. (В первоначальном значении этого слова Билл Гейтс — представитель среднего класса.)
Но только с приходом Промышленной революции создание богатства окончательно вытеснило коррупцию в качестве лучшего способа стать богатым. По крайней мере в Англии коррупция перестала быть модной (и вообще стала называться «коррупцией») только тогда, когда появились другие, более быстрые способы разбогатеть.
Англия семнадцатого века во многом напоминала сегодняшний третий мир в том смысле, что государственная должность была признанным путем к богатству. Крупные состояния того времени всё еще происходили скорее из того, что мы сейчас назвали бы коррупцией, чем из коммерции. [11] К девятнадцатому веку это изменилось. Взятки продолжали существовать, как и везде по сей день, но политика к тому времени осталась людям, которыми двигало больше тщеславие, чем жадность. Технологии позволили создавать богатство быстрее, чем его можно было украсть. Прототипом богача девятнадцатого века стал не придворный, а промышленник.
С подъемом среднего класса богатство перестало быть игрой с нулевой суммой. Джобсу и Возняку не пришлось делать нас бедными, чтобы разбогатеть самим. Как раз наоборот: они создавали вещи, которые делали нашу жизнь материально богаче. Им приходилось это делать, иначе мы бы за них не платили.
Но поскольку на протяжении большей части мировой истории главным путем к богатству было воровство, мы склонны с подозрением относиться к богатым людям. Идеалистично настроенные студенты находят подтверждение своей неосознанно сохраненной детской модели богатства у выдающихся писателей прошлого. Это случай, когда ошибочное встречается с устаревшим.
«За каждым большим состоянием кроется преступление», — писал Бальзак. Вот только он этого не писал. На самом деле он сказал, что за большим состоянием, возникновение которого неизвестно, вероятно, стоит преступление, совершенное столь искусно, что о нем забыли. Если бы речь шла о Европе 1000 года или о большей части современного третьего мира, эта стандартная искаженная цитата попала бы прямо в точку. Но Бальзак жил во Франции девятнадцатого века, где Промышленная революция шла полным ходом. Он знал, что можно сколотить состояние, не крадя его. В конце концов, он сделал это сам как популярный романист. [12]
Лишь немногие страны (и не случайно — самые богатые) достигли этой стадии. В большинстве коррупция всё еще берет верх. В большинстве самый быстрый способ получить богатство — украсть его. И поэтому, когда мы видим растущую разницу в доходах в богатой стране, возникает тенденция беспокоиться, что она скатывается назад, превращаясь в очередную Венесуэлу. Я думаю, происходит обратное. Я думаю, вы видите страну, которая находится на шаг впереди Венесуэлы.
Рычаг технологий
Увеличит ли технология пропасть между богатыми и бедными? Она определенно увеличит разрыв между продуктивными и непродуктивными. В этом и заключается весь смысл технологий. На тракторе энергичный фермер мог вспахать за день в шесть раз больше земли, чем на упряжке лошадей. Но только если он освоил новый метод ведения хозяйства.
Я видел, как рычаг технологий заметно вырос на моих глазах. В старших классах я зарабатывал стрижкой газонов и раскладыванием мороженого в Baskin-Robbins. Это была единственная доступная в то время работа. Сейчас старшеклассники могут писать софт или разрабатывать веб-сайты. Но лишь некоторые из них станут этим заниматься; остальные по-прежнему будут накладывать мороженое.
Я очень отчетливо помню, как в 1985 году развитие технологий позволило мне купить собственный компьютер. Через несколько месяцев я уже зарабатывал с его помощью как программист-фрилансер. Несколькими годами ранее я не мог бы этого сделать. Несколькими годами ранее такого понятия, как программист-фрилансер, просто не существовало. Но Apple создала богатство в виде мощных и недорогих компьютеров, и программисты тут же принялись за работу, используя его для создания еще большего богатства.
Как подсказывает этот пример, скорость, с которой технологии увеличивают нашу производительность, скорее экспоненциальна, чем линейна. Поэтому со временем нам следует ожидать всё большего разброса в индивидуальной продуктивности. Приведет ли это к увеличению разрыва между богатыми и бедными? Зависит от того, какой именно разрыв вы имеете в виду.
Технологии должны увеличивать разрыв в доходах, но они, похоже, уменьшают другие разрывы. Сто лет назад богатые вели принципиально иной образ жизни, чем обычные люди. Они жили в домах, полных слуг, носили сложную неудобную одежду и передвигались в экипажах, запряженных лошадьми, которые сами по себе требовали собственных конюшен и конюхов. Сейчас, благодаря технологиям, богатые живут больше как обычные люди.
Автомобили — хороший пример того, почему это так. Можно купить дорогие автомобили ручной сборки, которые стоят сотни тысяч долларов. Но в этом нет особого смысла. Компании зарабатывают больше денег, производя огромное количество обычных машин, чем небольшое количество дорогих. Поэтому компания, производящая серийный автомобиль, может позволить себе потратить гораздо больше средств на его разработку. Если вы купите машину, собранную на заказ, в ней постоянно будет что-то ломаться. Единственный смысл покупать такую сейчас — продемонстрировать, что вы можете себе это позволить.
Или возьмем часы. Пятьдесят лет назад, потратив кучу денег на часы, вы могли получить лучшие характеристики. Когда часы были с механическим механизмом, дорогие часы ходили точнее. Теперь всё не так. С изобретением кварцевого механизма обычный Timex идет точнее, чем Patek Philippe за сотни тысяч долларов. [13] Действительно, как и в случае с дорогими автомобилями, если вы твердо намерены потратить кучу денег на часы, вам придется мириться с определенными неудобствами: мало того, что они показывают время менее точно, механические часы еще нужно заводить.
Единственное, что технологии не могут удешевить, — это бренд. Именно поэтому мы слышим о нем всё больше. Бренд — это осадок, оставшийся после того, как сущностные различия между богатыми и бедными испарились. Но то, какой ярлык красуется на ваших вещах, гораздо менее важно, чем сам факт наличия или отсутствия этих вещей. В 1900 году, если у вас был экипаж, никто не спрашивал, какого он года или марки. Если он у вас был, вы были богаты. А если вы не были богаты, вы ехали на омнибусе или шли пешком. Сейчас даже самые бедные американцы ездят на машинах, и только благодаря тому, что мы так хорошо вымуштрованы рекламой, мы вообще можем распознать особенно дорогие авто. [14]
Та же картина разворачивается в отрасли за отраслью. Если на что-то есть достаточный спрос, технологии сделают это достаточно дешевым для массовых продаж, а серийные версии окажутся если не лучше, то по крайней мере удобнее. [15] А богатые люди больше всего на свете любят удобство. Богатые люди, которых я знаю, водят те же машины, носят ту же одежду, покупают ту же мебель и едят ту же еду, что и остальные мои друзья. Их дома находятся в других районах или, если в том же районе, отличаются по размеру, но внутри жизнь протекает аналогично. Дома строятся по тем же строительным технологиям и наполнены практически теми же предметами. Делать что-то дорогое и нестандартное — просто неудобно.
Богатые и время свое проводят скорее так же, как и все остальные. Времена Берти Вустера, похоже, давно прошли. Сейчас большинство людей, достаточно богатых, чтобы не работать, всё равно работают. Дело не только в социальном давлении: праздность одинока и деморализует.
Нет у нас и тех социальных различий, которые существовали сто лет назад. Романы и руководства по этикету того периода читаются сейчас как описания какого-то странного первобытного племени. «Что касается продолжения дружбы...» — намекает Книга миссис Битон по ведению домашнего хозяйства (1880), — «в некоторых случаях хозяйке может оказаться необходимым, принимая на себя заботу о доме, отказаться от многих связей, завязавшихся в ранний период ее жизни». От женщины, вышедшей замуж за богатого человека, ожидали, что она порвет с друзьями, которые таковыми не являлись. Сегодня такое поведение сочли бы варварством. К тому же ваша жизнь стала бы невыносимо скучной. Люди всё еще склонны до некоторой степени обособляться, но гораздо больше по признаку образования, чем по признаку богатства. [16]
Материально и социально технологии, по-видимому, сокращают разрыв между богатыми и бедными, а не увеличивают его. Пройдись Ленин по офисам таких компаний, как Yahoo, Intel или Cisco, он решил бы, что коммунизм победил. Все носят одинаковую одежду, сидят в одинаковых кабинетах (точнее, в кьюбиклах) с одинаковой мебелью и обращаются друг к другу по имени, а не по титулам. Всё выглядело бы в точности так, как он предсказывал, пока он не заглянул бы в их банковские выписки. Упс.
Является ли проблемой то, что технологии увеличивают этот разрыв? Пока это, похоже, не так. Увеличивая разницу в доходах, они, по-видимому, уменьшают большинство других различий.
Альтернатива аксиоме
Часто приходится слышать, как ту или иную политику критикуют на том основании, что она увеличит разрыв в доходах между богатыми и бедными. Как будто аксиома, что это плохо. Возможно, это правда, что растущее неравенство в доходах — это плохо, но я не понимаю, почему мы должны считать это аксиоматичным.
В самом деле, в индустриальных демократиях это может быть даже неверно. В обществе крепостных и военачальников разница в доходах, безусловно, является признаком глубинной проблемы. Но крепостное право — не единственная причина неравенства доходов. Пилот «Боинга-747» зарабатывает в 40 раз больше кассира не потому, что он военачальник, держащий ее в рабстве. Его навыки просто гораздо более ценны.
Я хотел бы предложить альтернативную мысль: в современном обществе растущее неравенство в доходах является признаком здоровья. Технологии, по-видимому, увеличивают разницу в производительности быстрее, чем по линейному закону. Если мы не видим соответствующей разницы в доходах, возможны три объяснения: (а) технические инновации прекратились, (б) люди, способные создать больше всего богатства, не делают этого, или (в) им за это не платят.
Думаю, мы можем с уверенностью сказать, что пункты (а) и (б) были бы плохим исходом. Если вы не согласны, попробуйте прожить год, пользуясь лишь теми ресурсами, которые были доступны среднему франкскому дворянину в 800 году, и поделитесь впечатлениями. (Я проявлю щедрость и не стану отправлять вас в каменный век.)
Единственным вариантом для общества, стремящегося к росту благосостояния без увеличения разницы в доходах, остается вариант (в): люди будут создавать много богатства, не получая за это платы. Что Джобс и Возняк, например, будут с радостью вкалывать по 20 часов в сутки, создавая компьютер Apple для общества, которое после уплаты налогов оставит им ровно столько, сколько они заработали бы, работая с девяти до пяти в крупной корпорации.
Будут ли люди создавать богатство, если им за это не платят? Только если это весело. Люди будут писать операционные системы бесплатно. Но они не станут их устанавливать, отвечать на звонки в техподдержку или обучать клиентов ими пользоваться. А ведь по меньшей мере 90% работы, которую выполняют даже самые высокотехнологичные компании, относится именно к этому второму, не приносящему удовольствия типу.
Все не приносящие удовольствия виды создания богатства резко замедляются в обществе, конфискующем частные состояния. Мы можем подтвердить это на практике. Представьте, что вы слышите странный шум, который, как вам кажется, исходит от вентилятора поблизости. Вы выключаете вентилятор, и шум прекращается. Вы включаете вентилятор снова, и шум возобновляется. Выключен — тихо. Включен — шумит. При отсутствии другой информации кажется логичным, что шум вызван вентилятором.
В разные эпохи и в разных уголках истории возможность сколотить состояние путем создания богатства то включалась, то выключалась. Северная Италия в 800 году — выключена (военачальники всё отнимут). Северная Италия в 1100 году — включена. Центральная Франция в 1100 году — выключена (всё еще феодализм). Англия в 1800 году — включена. Англия в 1974 году — выключена (98%-й налог на инвестиционный доход). Соединенные Штаты в 1974 году — включена. У нас даже было сравнительное исследование на «близнецах»: Западная Германия — включена; Восточная Германия — выключена. В каждом случае создание богатства появляется и исчезает, подобно шуму вентилятора, в зависимости от того, включаете или выключаете вы перспективу оставить созданное себе.
Здесь присутствует некоторая инерция. Вероятно, требуется как минимум смена поколения, чтобы превратить людей в восточных немцев (к счастью для Англии). Но если бы мы исследовали обычный вентилятор, без всего того сопутствующего багажа, который окружает спорную тему богатства, ни у кого не возникло бы сомнений в том, что шум порожден именно вентилятором.
Если подавлять неравенство доходов — будь то путем грабежа частных состояний, как делали феодальные правители, или путем их изъятия налогами, как поступали некоторые современные правительства, — результат всегда оказывается одним и тем же. Общество в целом становится беднее.
Если бы у меня был выбор — жить в обществе, где я материально обеспечен гораздо лучше, чем сейчас, но нахожусь в числе беднейших, или в обществе, где я самый богатый, но живу гораздо хуже, чем сейчас, я бы выбрал первый вариант. Будь у меня дети, поступить иначе было бы, пожалуй, просто аморально. Избегать стоит абсолютной бедности, а не относительной. И если, судя по имеющимся данным, обществу неизбежно приходится выбирать одно из двух, выбирайте относительную бедность.
Богатые люди нужны обществу не столько потому, что, тратя свои деньги, они создают рабочие места, сколько из-за того, что им приходится делать, чтобы стать богатыми. Речь здесь идет вовсе не о теории просачивания благ сверху вниз. Я не утверждаю, что если позволить Генри Форду разбогатеть, он наймет вас официантом на свою следующую вечеринку. Я говорю о том, что он сделает для вас трактор взамен вашей лошади.
Примечания
[1] Отчасти эта тема вызывает столь ожесточенные споры потому, что некоторые из тех, кто громче всех рассуждает о богатстве — студенты университетов, наследники, профессора, политики и журналисты, — имеют наименьший опыт его создания. (Этот феномен хорошо знаком каждому, кто хоть раз слышал в баре разговоры о спорте.)
Студенты в большинстве своем все еще сидят на содержании у родителей и пока не задумывались о том, откуда берутся эти деньги. Наследники останутся на родительском содержании до конца дней. Профессора и политики живут в социалистических заводях экономики, в стороне от процесса создания богатства, и получают фиксированную зарплату вне зависимости от того, насколько усердно они трудятся. А журналисты в рамках своего профессионального кодекса отделяют себя от той половины бизнеса, которая приносит доход (от отдела продаж рекламы). Многие из этих людей никогда не сталкивались лицом к лицу с тем фактом, что получаемые ими деньги представляют собой материальные блага — блага, которые (за исключением случая с журналистами) кто-то создал раньше. Они живут в мире, где доход раздается центральной властью в соответствии с неким абстрактным представлением о справедливости (или случайным образом, как у наследников), а не передается другими людьми в обмен на то, что им было нужно. Поэтому им может казаться несправедливым, что в остальной экономике все устроено иначе.
(Некоторые профессора действительно создают для общества огромные богатства. Но выплачиваемые им деньги — это не quid pro quo. По своей природе это скорее инвестиция.)
[2] Когда читаешь о возникновении Фабианского общества, это напоминает затею благородных детей-героев эдвардианской эпохи из повести Эдит Несбит «Искатели сокровищ» (точнее, ее продолжения «The Wouldbegoods»).
[3] Согласно исследованию Corporate Library, медианный совокупный доход руководителей компаний из списка S&P 500 в 2002 году (включая оклад, бонусы, гранты на акции и исполнение опционов на акции) составил 3,65 миллиона долларов. По данным Sports Illustrated, средняя зарплата игрока НБА в сезоне 2002–2003 годов составляла 4,54 миллиона долларов, а средняя зарплата игрока Главной лиги бейсбола в начале сезона 2003 года — 2,56 миллиона долларов. По данным Бюро статистики труда США, средняя годовая заработная плата в США в 2002 году составляла 35 560 долларов.
[4] В эпоху ранней империи цена обычного взрослого раба составляла, по-видимому, около 2000 сестерциев (см., напр., Гораций, Сатиры ii.7.43). Служанка стоила 600 (Марциал vi.66), в то время как Колумелла (iii.3.8) указывает, что искусный виноградарь оценивался в 8000. Врач П. Децим Эрос Мерула заплатил за свое освобождение 50 000 сестерциев (Дессау, Inscriptiones 7812). Сенека (Письма xxvii.7) сообщает, что некий Кальвизий Сабин платил по 100 000 сестерциев за рабов, знающих греческих классиков. Плиний (Естественная история vii.39) пишет, что наивысшей ценой за раба в его времена были 700 000 сестерциев за грамматика (и, по-видимому, учителя) Дафнида, но позже эту сумму превзошли актеры, выкупавшие собственную свободу.
В классических Афинах наблюдался похожий разброс цен. Обычный рабочий стоил от 125 до 150 драхм. Ксенофонт (Воспоминания ii.5) упоминает цены в диапазоне от 50 до 6000 драхм (за управляющего серебряным рудником).
Подробнее об экономике античного рабства см.:
Jones, A. H. M., "Slavery in the Ancient World," Economic History Review, 2:9 (1956), 185-199, перепечатано в Finley, M. I. (ed.), Slavery in Classical Antiquity, Heffer, 1964.
[5] Эратосфен (276–195 гг. до н. э.) использовал длину теней в разных городах, чтобы оценить длину окружности Земли. Он ошибся всего примерно на 2%.
[6] Соответственно, «нет» и «Windows».
[7] Одно из главных расхождений между «родительской моделью» и реальностью — это оценка тяжелого труда. В родительской модели тяжелый труд сам по себе достоин награды. В реальности же богатство измеряется тем, какой результат вы предоставили, а не тем, скольких усилий это стоило. Если я покрашу кому-то дом, хозяин вовсе не обязан доплачивать мне за то, что я делал это зубной щеткой.
Человеку, который все еще неявно опирается на родительскую модель, кажется несправедливым, когда кто-то тяжело трудится и получает мало. Чтобы прояснить этот вопрос, уберите всех остальных людей и поместите нашего работника на необитаемый остров добывать пищу охотой и собирательством плодов. Если он плохо умеет это делать, он будет надрываться целыми днями и оставаться почти без еды. Разве это несправедливо? Кто именно поступает с ним несправедливо?
[8] Отчасти живучесть родительской модели объясняется двояким смыслом слова «распределение» (distribution). Когда экономисты говорят о «распределении доходов», они имеют в виду статистическое распределение. Но когда это выражение используется постоянно, трудно избавиться от ассоциации с другим значением этого слова (как, например, в «раздаче милостыни»), из-за чего богатство подсознательно воспринимается как нечто, вытекающее из некоего центрального крана. Слово «регрессивный» применительно к налоговым ставкам производит аналогичный эффект, по крайней мере на меня: разве может что-то регрессивное быть хорошим?
[9] «С самого начала царствования Томас, лорд Рос, был усердным придворным юного Генриха VIII и вскоре пожал плоды своей службы. В 1525 году он стал кавалером ордена Подвязки и получил титул графа Ратленда. В тридцатые годы его поддержка разрыва с Римом, рвение в подавлении Благодатного паломничества и готовность голосовать за смертную казнь в череде громких процессов об измене, сопровождавших беспорядочную матримониальную жизнь Генриха, сделали его очевидным претендентом на пожалование монастырских земель».
Stone, Lawrence, Family and Fortune: Studies in Aristocratic Finance in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, Oxford University Press, 1973, p. 166.
[10] Существуют археологические свидетельства существования крупных поселений и в более ранние эпохи, но трудно сказать, что в них происходило.
Hodges, Richard and David Whitehouse, Mohammed, Charlemagne and the Origins of Europe, Cornell University Press, 1983.
[11] Уильям Сесил и его сын Роберт поочередно становились самыми могущественными министрами короны, и оба использовали свое положение, чтобы сколотить состояния, одни из крупнейших в свою эпоху. Роберт, в частности, довел взяточничество до уровня государственной измены. «Будучи государственным секретарем и главным советником короля Якова по внешней политике, [он] пользовался особой благосклонностью, получая крупные взятки от голландцев за то, чтобы не заключать мир с Испанией, и крупные взятки от Испании за заключение мира». (Stone, op. cit., p. 17.)
[12] Хотя Бальзак зарабатывал литературным трудом огромные деньги, он был общеизвестным мотом и всю жизнь страдал от долгов.
[13] Часы Timex спешат или отстают примерно на 0,5 секунды в день. Самые точные механические часы, Patek Philippe 10 Day Tourbillon, имеют паспортную погрешность от -1,5 до +2 секунд. Их розничная цена составляет около 220 000 долларов.
[14] Если бы типичного представителя эдвардианской эпохи спросили, что дороже: хорошо сохранившийся десятиместный лимузин Lincoln Town Car 1989 года выпуска (5000 долларов) или седан Mercedes S600 2004 года выпуска (122 000 долларов), он вполне мог бы ошибиться.
[15] Чтобы сказать что-то осмысленное о динамике доходов, нужно говорить о реальных доходах, то есть о доходах, измеряемых тем, что на них можно купить. Но привычный способ расчета реального дохода игнорирует большую часть прироста благосостояния во времени, поскольку он опирается на индекс потребительских цен, полученный путем склеивания ряда показателей, верных лишь локально и не включающих в себя цены новых изобретений до тех пор, пока те не станут настолько привычными, что цены на них стабилизируются.
Поэтому, хотя нам может казаться, что жить в мире с антибиотиками, авиаперелетами и электросетями несравнимо лучше, чем без них, статистика реальных доходов, рассчитанная традиционным способом, будет доказывать нам, что благодаря всем этим вещам мы стали богаче лишь самую малость.
Другой подход заключался бы в том, чтобы спросить: если бы вы отправились на машине времени в год Х, сколько вам пришлось бы потратить на товары для обмена, чтобы сколотить состояние? Например, если бы вы отправлялись в 1970 год, это определенно было бы меньше 500 долларов, поскольку вычислительная мощность, которую сегодня можно купить за 500 долларов, в 1970 году стоила бы не менее 150 миллионов долларов. Функция стремится к асимптоте довольно быстро, поскольку на временных отрезках более века назад все необходимое можно было бы найти в сегодняшнем мусорном баке. В 1800 году пустая пластиковая бутылка из-под напитка с завинчивающейся пробкой показалась бы верхом инженерного и ремесленного совершенства.
[16] Некоторые скажут, что это сводится к одному и тому же, поскольку у богатых лучше возможности для получения образования. Это справедливое замечание. В определенной степени все еще возможно купить своим детям поступление в ведущие колледжи, отправив их в частные школы, которые фактически научились взламывать систему приема.
Согласно отчету Национального центра статистики образования за 2002 год, около 1,7% американских детей посещают частные светские школы. В Принстоне же 36% первокурсников набора 2007 года были выпускниками таких школ. (Любопытно, что в Гарварде эта цифра заметно ниже — около 28%.) Очевидно, что это огромная лазейка. Но, по крайней мере, похоже, что она постепенно сужается, а не расширяется.
Возможно, создателям приемных комиссий стоит извлечь урок из компьютерной безопасности: вместо того чтобы просто исходить из предположения, что их систему нельзя взломать, им следует измерять степень того, насколько она уже взломана.