Для массовой прессы «хакер» означает того, кто взламывает компьютеры. Среди программистов это означает хорошего программиста. Но эти два значения связаны между собой. Для программистов «хакер» означает мастерство в самом буквальном смысле: того, кто может заставить компьютер делать то, что нужно ему, независимо от того, «хочет» ли этого сам компьютер.
Путаницы добавляет то, что у существительного «хак» (hack) тоже есть два значения. Это может быть как комплиментом, так и оскорблением. Хаком называют решение, сделанное через пень-колоду, криво и некрасиво. Но когда вы делаете что-то настолько остроумное, что каким-то образом переигрываете систему, это тоже называют хаком. В первом значении это слово используется чаще, чем во втором, вероятно, потому, что топорные решения встречаются куда чаще гениальных.
Хотите верьте, хотите нет, но эти два значения слова «хак» тоже связаны. У топорных и у изобретательных решений есть нечто общее: они оба нарушают правила. И существует непрерывный спектр между нарушением правил, которое является просто уродливым (примотать что-то к велосипеду скотчем), и нарушением правил, которое ослепительно изобретательно (отказаться от евклидова пространства).
Хакерство появилось раньше компьютеров. Работая над Манхэттенским проектом, Ричард Фейнман развлекался тем, что вскрывал сейфы с секретными документами. Эта традиция жива и сегодня. Когда мы учились в аспирантуре, у одного моего друга-хакера, проводившего слишком много времени в стенах MIT, был собственный набор отмычек. (Сейчас он руководит хедж-фондом — занятием не столь уж далеким).
Порой властям трудно объяснить, зачем кому-то вообще делать подобные вещи. Другой мой друг однажды попал в неприятности с властями из-за взлома компьютеров. Это лишь недавно было объявлено преступлением, и в ФБР обнаружили, что их привычные методы расследования не работают. Расследование полиции, судя по всему, начинается с поиска мотива. Стандартных мотивов немного: наркотики, деньги, секс, месть. Интеллектуального любопытства в списке мотивов ФБР не оказалось. По сути, сама эта концепция казалась им чем-то чуждым.
Людей во власти обычно раздражает свойственное хакерам неповиновение. Но это неповиновение — побочный продукт тех качеств, которые делают их хорошими программистами. Они могут посмеяться над гендиректором, когда тот вещает на шаблонном корпоративном новоязе, но они точно так же посмеются и над тем, кто скажет им, что ту или иную задачу решить невозможно. Подавите одно — и вы подавите другое.
Иногда такое поведение бывает напускным. Порой молодые программисты замечают эксцентричность выдающихся хакеров и решают перенять ее, чтобы казаться умнее. Поддельная версия не просто раздражает; колючий правдоподобный гонор таких позеров на самом деле может тормозить процесс инноваций.
Но даже с учетом их раздражающих чудачеств, бунтарский дух хакеров в конечном счете приносит чистую пользу. Хотелось бы, чтобы его преимущества понимали лучше.
Например, я подозреваю, что людей в Голливуде просто ставит в тупик отношение хакеров к авторским правам. Это вечная тема жарких споров на Slashdot. Но с какой стати людям, программирующим компьютеры, вообще так сильно волноваться об авторских правах?
Отчасти потому, что некоторые компании используют технические механизмы для предотвращения копирования. Покажите любому хакеру замок, и его первой мыслью будет то, как его вскрыть. Но есть и более глубокая причина, почему хакеров тревожат такие меры, как копирайт и патенты. Они видят во все более агрессивных мерах по защите «интеллектуальной собственности» угрозу интеллектуальной свободе, необходимой им для работы. И они правы.
Именно ковыряясь внутри существующих технологий, хакеры черпают идеи для технологий следующего поколения. «Спасибо, не надо, — могут сказать интеллектуальные домовладельцы, — нам не нужна помощь со стороны». Но они ошибаются. Следующее поколение компьютерных технологий часто — пожалуй, даже чаще всего — создавалось аутсайдерами.
В 1977 году внутри IBM без сомнения существовала группа, разрабатывавшая то, что они считали следующим поколением бизнес-компьютеров. Они ошибались. Следующее поколение бизнес-компьютеров создавалось на совершенно иных принципах двумя длинноволосыми парнями по имени Стив в гараже в Лос-Альтосе. Примерно в то же время власть имущие объединили усилия, чтобы создать официальную операционную систему следующего поколения — Multics. Но двое ребят, посчитавших Multics чрезмерно сложной, ушли и написали собственную. И дали ей имя, служившее шутливой отсылкой к Multics: Unix.
Новейшие законы об интеллектуальной собственности накладывают беспрецедентные ограничения на такого рода исследования, которые ведут к новым идеям. В прошлом конкурент мог использовать патенты, чтобы помешать вам продавать копию созданного им устройства, но он не мог запретить вам разобрать его на части, чтобы понять, как оно устроено. Новейшие законы делают это преступлением. Как мы сможем создавать новые технологии, если не можем изучать существующие, чтобы понять, как их улучшить?
По иронии судьбы, хакеры сами навлекли это на себя. Причиной проблемы стали компьютеры. Системы управления внутри машин раньше были физическими: шестеренки, рычаги и кулачки. Все чаще «мозги» (а значит, и ценность) продуктов заключаются в программном обеспечении. И под этим я имею в виду ПО в широком смысле: то есть данные. Песня на виниловой пластинке физически впрессована в пластик. Песня на диске iPod всего лишь записана в виде данных.
Данные по определению легко копировать. А интернет позволяет легко распространять копии. Неудивительно, что компании напуганы. Но, как это часто бывает, страх затуманил им рассудок. Правительство ответило драконовскими законами для защиты интеллектуальной собственности. Они, вероятно, действуют из лучших побуждений. Но они могут не понимать, что такие законы принесут больше вреда, чем пользы.
Почему программисты так яростно выступают против этих законов? Будь я законодателем, меня бы заинтересовала эта загадка — точно так же, как если бы я был фермером и однажды ночью внезапно услышал громкое кудахтанье в курятнике, я бы пошел проверить, в чем дело. Хакеры не глупы, а единодушие в этом мире — большая редкость. Поэтому если они все подняли шум, возможно, что-то действительно не так.
Не может ли быть так, что эти законы, призванные защитить Америку, на самом деле причинят ей вред? Задумайтесь об этом. Есть что-то очень американское в том, как Фейнман вскрывал сейфы во время Манхэттенского проекта. Трудно представить, чтобы власти отнеслись к подобному с юмором в Германии того же времени. Возможно, это не совпадение.
Хакеры непокорны. В этом суть хакерства. И в этом же суть американского духа. Не случайно Кремниевая долина находится в Америке, а не во Франции, Германии, Англии или Японии. В тех странах люди не выходят за рамки дозволенного.
Некоторое время я жил во Флоренции. Но проведя там несколько месяцев, я понял, что то, что я подсознательно надеялся там найти, осталось в том месте, откуда я только что уехал. Флоренция знаменита тем, что в 1450 году она была Нью-Йорком. В 1450 году она была полна тех беспокойных и амбициозных людей, которых сегодня можно встретить в Америке. (И я вернулся в Америку).
Огромное преимущество Америки в том, что в ней царит атмосфера, благоприятная для правильного рода непокорности — что она является домом не просто для умных людей, но и для дерзких умников. А хакеры сплошь дерзкие умники. Если бы у нас был национальный праздник, им стало бы 1 апреля. О нашей работе красноречиво говорит то, что мы используем одно и то же слово как для блестящего, так и для ужасно топорного решения. Сляпав что-нибудь, мы не всегда на сто процентов уверены, какого рода это решение. Но пока в нем есть правильная доля неправильности — это многообещающий знак. Странно, что люди считают программирование точным и методичным. Компьютеры точны и методичны. А хакерство — это то, чем занимаются с радостным смехом.
В нашем мире некоторые из самых характерных решений мало чем отличаются от розыгрышей. IBM, без сомнения, была весьма удивлена последствиями лицензионной сделки по DOS, точно так же, как должен удивляться гипотетический «противник», когда Майкл Рабин решает проблему, переопределяя ее как задачу, которую решить проще.
Умникам приходится развивать чутье на то, сколько им может сойти с рук. А в последнее время хакеры почувствовали перемену в атмосфере. В последнее время на хакерский дух стали смотреть косо.
Для хакеров недавнее урезание гражданских свобод выглядит особенно зловеще. Посторонних это тоже, должно быть, удивляет. Почему гражданские свободы должны волновать нас больше других? Почему программистов, а не дантистов, продавцов или ландшафтных дизайнеров?
Позвольте мне изложить суть в терминах, понятных государственному чиновнику. Гражданские свободы — это не просто украшение или трогательная американская традиция. Гражданские свободы делают страны богатыми. Если построить график зависимости ВНП на душу населения от уровня гражданских свобод, вы заметите четкую закономерность. Могут ли гражданские свободы действительно быть причиной, а не просто следствием? Я думаю, да. Я считаю, что общество, в котором люди могут делать и говорить то, что хотят, также будет обществом, где побеждают наиболее эффективные решения, а не те, которые продвигают самые влиятельные люди. Авторитарные страны становятся коррумпированными; коррумпированные страны становятся бедными; а бедные страны слабы. Мне кажется, для государственной власти существует своя кривая Лаффера, точно так же, как и для налоговых поступлений. По крайней мере, это кажется достаточно вероятным, чтобы ставить подобный эксперимент и проверять это на практике было верхом глупости. В отличие от высоких налоговых ставок, тоталитаризм нельзя просто отменить, если он окажется ошибкой.
Вот почему хакеры беспокоятся. Государственная слежка за людьми не заставляет программистов буквально писать код хуже. Она просто в конечном счете ведет к миру, в котором побеждают плохие идеи. И поскольку это так важно для хакеров, они особенно чувствительны к этому. Они чуют приближение тоталитаризма издалека, подобно тому как животные чуют приближение грозы.
Было бы иронично, если бы, как опасаются хакеры, недавние меры, призванные защитить национальную безопасность и интеллектуальную собственность, оказались ракетой, нацеленной прямо в то, что делает Америку успешной. Но это был бы далеко не первый случай, когда меры, принятые в атмосфере паники, приводили к результату, прямо противоположному задуманному.
Американский дух действительно существует. Ничто так не помогает это понять, как жизнь за границей. И если вы хотите узнать, будет ли что-то взращивать или подавлять это качество, трудно найти лучшую фокус-группу, чем хакеры, потому что они ближе любой другой известной мне группы к его воплощению. Ближе, вероятно, чем люди, управляющие нашим правительством, которые при всех своих речах о патриотизме напоминают мне скорее Ришелье или Мазарини, чем Томаса Джефферсона или Джорджа Вашингтона.
Когда читаешь слова самих отцов-основателей, они звучат скорее как хакеры. «Дух сопротивления правительству, — писал Джефферсон, — настолько ценен в определенных обстоятельствах, что я желаю, чтобы он сохранялся всегда».
Представьте, чтобы американский президент сказал такое сегодня. Подобно репликам прямолинейной бабушки, высказывания отцов-основателей смущают поколения их менее уверенных в себе преемников. Они напоминают нам, откуда мы родом. Они напоминают нам, что источником богатства и мощи Америки являются именно те люди, которые нарушают правила.
Те, кто поставлен устанавливать правила, естественно, хотят, чтобы им подчинялись. Но бойтесь своих желаний. Они могут исполниться.
Спасибо Кену Андерсону, Тревору Блэквеллу, Дэниелу Гиффину, Саре Харлин, Сиро Каваи, Джессике Ливингстон, Мацу, Джеки Макдоноу, Роберту Моррису, Эрику Рэймонду, Гвидо ван Россуму, Дэвиду Вайнбергеру и Стивену Вольфраму за чтение черновиков этого эссе.
(На изображении Стив Джобс и Стив Возняк с «синей коробкой». Фото Маргрет Возняк. Воспроизведено с разрешения Стива Возняка.)