Есть два смысла, в которых текст может быть хорошим: он может хорошо звучать, и мысли в нем могут быть верными. В нем могут быть красивые, гладкие предложения, и он может приходить к правильным выводам о важных вещах. Может показаться, что эти два вида достоинств никак не связаны, как скорость автомобиля и цвет, в который он покрашен. И все же я не думаю, что это так. Мне кажется, текст, который хорошо звучит, с большей вероятностью окажется верным.
Перед нами самая захватывающая мысль: такая, которая кажется одновременно нелепой и правдивой. Давайте разберем ее. Как такое вообще может быть правдой?
По своему писательскому опыту я знаю, что это правда. Нельзя одновременно оптимизировать две несвязанные вещи; если зайти достаточно далеко в одной, неизбежно придется пожертвовать другой. И тем не менее, как бы сильно я ни старался, мне ни разу не приходилось выбирать между предложением, которое лучше всего звучит, и предложением, которое лучше всего выражает мысль. Если бы приходилось, заботиться о звучании предложений было бы легкомыслием. Но на практике это ощущается совсем не как легкомыслие. Исправление плохо звучащих предложений помогает сделать мысли более верными. [1]
Под «верными» я имею в виду нечто большее, чем просто истинными. Сделать мысли верными означает хорошо их развить — сделать выводы, которые имеют наибольшее значение, и исследовать каждый из них с нужной степенью детализации. Так что сделать мысли верными — это не просто сказать правду, но сказать правильную правду.
Как стремление сделать так, чтобы предложения хорошо звучали, может в этом помочь? Ключ к ответу кроется в том, что я заметил 30 лет назад, когда верстал свою первую книгу. Иногда при верстке текста вам не везет. Например, раздел получается на одну строку длиннее страницы. Не знаю, как в такой ситуации поступают обычные верстальщики, но я переписывал этот раздел, чтобы сделать его на строку короче. Можно было бы ожидать, что столь произвольное ограничение ухудшит текст. Но к своему удивлению я обнаружил, что этого никогда не происходило. В итоге у меня всегда получался вариант, который нравился мне больше.
Не думаю, что дело было в особой небрежности моего текста. Полагаю, если указать на случайный абзац в тексте любого автора и попросить сделать его чуть короче (или длиннее), он, скорее всего, сумеет написать его лучше.
Лучшая аналогия для этого явления — встряхивание контейнера с разными предметами. Встряхивания — это произвольные движения. Точнее, они не рассчитаны на то, чтобы какие-то два конкретных предмета подогнались друг к другу плотнее. И все же многократное встряхивание неизбежно приводит к тому, что предметы находят удивительно хитроумные способы уложиться. Гравитация не позволит им упаковаться менее плотно, поэтому любое изменение оказывается изменением к лучшему. [2]
То же самое и с текстом. Если вам приходится переписывать неуклюжий фрагмент, вы никогда не сделаете это так, чтобы он стал менее правдивым. Вы бы этого не вынесли, точно так же как гравитация не выносит парения предметов вверх. Поэтому любое изменение в мыслях неизбежно оказывается изменением к лучшему.
Стоит только задуматься, и это становится очевидным. Текст, который хорошо звучит, с большей вероятностью верен по той же причине, по которой хорошо встряхнутый контейнер с большей вероятностью упакован плотнее. Но здесь происходит и кое-что еще. Хорошее звучание — это не просто случайная внешняя сила, благодаря которой мысли в эссе становятся лучше. Оно на самом деле помогает сделать их верными.
Причина в том, что оно делает эссе легче для чтения. Читать текст, который гладко льется, требует меньше усилий. Как это помогает писателю? Потому что писатель — первый читатель. Работая над эссе, я провожу гораздо больше времени за чтением, чем за письмом. Некоторые части я перечитываю по 50 или 100 раз, прокручивая мысли в них и спрашивая себя, словно человек, шлифующий кусок дерева: цепляет ли что-нибудь? Кажется ли что-нибудь неправильным? И чем легче читать эссе, тем проще заметить, если что-то цепляет.
Так что да, два смысла хорошего текста связаны как минимум двумя путями. Стремление сделать звучание текста хорошим заставляет вас исправлять ошибки бессознательно, а также помогает исправлять их осознанно; оно встряхивает контейнер мыслей и в то же время делает ошибки более заметными. Но теперь, когда мы сняли один слой нелепости, я не могу удержаться от того, чтобы не добавить еще один. Разве хорошее звучание делает лишь то, что помогает выверить мысли? Является ли текст, который хорошо звучит, по своей природе более вероятным оказаться верным? Как бы безумно это ни звучало, я думаю, что это тоже правда.
Очевидно, что связь есть на уровне отдельных слов. В английском языке полно слов, звучание которых передает их значение, зачастую удивительно тонко. Glitter. Round. Scrape. Prim. Cavalcade. Но звучание хорошего текста еще больше зависит от того, как вы соединяете слова вместе, и на этом уровне связь тоже существует.
Когда текст звучит хорошо, это происходит главным образом потому, что у него хороший ритм. Но ритм хорошего текста — это не ритм музыки и не стихотворный размер. Он не столь регулярен. Будь он таким, текст не был бы хорош, потому что ритм хорошего текста должен соответствовать мыслям в нем, а мысли бывают самых разных форм. Иногда они просты, и вы просто излагаете их. Но в других случаях они тоньше, и вам нужны более длинные, сложные предложения, чтобы раскрыть все следствия.
Эссе — это упорядоченный ход мыслей, точно так же как диалог — это упорядоченный разговор, а у хода мыслей есть естественный ритм. Поэтому когда эссе звучит хорошо, дело не просто в том, что у него приятный ритм, а в том, что у него свой естественный ритм. А это значит, что нахождение правильного ритма можно использовать как эвристику для нахождения правильных мыслей. И не только в теории: хорошие писатели делают и то и другое одновременно, как само собой разумеющееся. Зачастую я даже не разделяю эти две проблемы. Я просто думаю: «Фу, это звучит неправильно; что я вообще хочу здесь сказать?» [3]
Звучание текста оказывается скорее похожим на форму самолета, чем на цвет автомобиля. Если он хорошо выглядит, как говаривал Келли Джонсон, он будет хорошо летать.
Это справедливо, однако, только для текстов, которые используются для развития идей. Это не применимо, когда идеи появляются у вас как-то иначе, а пишете вы о них уже потом — например, если вы создаете что-то или проводите эксперимент, а затем пишете об этом статью. В таких случаях идеи зачастую живут больше в работе, чем в тексте, поэтому текст может быть плохим, даже если идеи хороши. Текст в учебниках и научно-популярных обзорах может быть плохим по той же причине: автор не развивает идеи, а просто описывает чужие. Лишь тогда, когда вы пишете, чтобы развить идеи, между двумя смыслами хорошей работы возникает столь тесная связь.
Хорошо, подумают многие, до сих пор это кажется правдоподобным, но как насчет лжецов? Разве не общеизвестно, что красноречивый лжец может написать нечто прекрасное, но абсолютно ложное?
Конечно, может. Но не без актерского перевоплощения. Способ написать нечто прекрасное и ложное состоит в том, чтобы сначала заставить себя почти поверить в это. Так что, как и тот, кто пишет нечто прекрасное и истинное, вы представляете идеально выстроенный ход мыслей. Разница лишь в точке, где он соединяется с реальным миром. Вы говорите нечто такое, что было бы правдой, если бы определенные ложные предпосылки оказались верны. Если бы по какой-то непостижимой причине количество рабочих мест в стране было фиксированным, тогда иммигранты действительно отбирали бы наши рабочие места.
Так что не совсем верно говорить, что лучше звучащий текст с большей вероятностью будет истинным. Лучше звучащий текст с большей вероятностью будет внутренне непротиворечивым. Если автор честен, внутренняя непротиворечивость и истина сходятся.
Но хотя мы не можем с уверенностью заключить, что красивый текст истинен, обычно можно сделать обратный вывод: то, что кажется неуклюже написанным, как правило, содержит и неверные мысли.
В сущности, два смысла хорошего текста — это скорее два конца одного и того же. Связь между ними не жесткая; качество хорошего текста — это не стержень, а канат, через который проходит множество переплетающихся нитей. Но трудно сдвинуть один конец, не сдвинув другой. Трудно быть правым, не звуча правильно.
Примечания
[1] Ближе всего к исключению ситуация, когда вам приходится вернуться назад и вставить новую мысль в середину уже написанного. Это часто нарушает плавность текста, иногда так, что это уже невозможно полностью исправить. Но я думаю, первопричина этой проблемы в том, что идеи имеют древовидную структуру, а эссе — линейную. Вы неизбежно сталкиваетесь с трудностями, когда пытаетесь втиснуть первое во второе. Честно говоря, удивительно, как много удается спустить с рук. Но даже при этом иногда приходится прибегать к концевой сноске.
[2] Очевидно, что если трясти контейнер слишком сильно, предметы в нем могут стать упакованы менее плотно. Подобным же образом, если наложить на текст какое-то грандиозное внешнее ограничение, вроде чередования односложных и двусложных слов, мысли неизбежно пострадают.
[3] Как ни странно, именно это произошло при написании данного абзаца. В более ранней версии повторялось несколько фраз из предыдущего абзаца, и этот повтор раздражал меня при каждом перечитывании. Когда я разозлился достаточно, чтобы исправить это, я обнаружил, что повтор отражал проблему в лежащих в основе мыслях, и я исправил и то, и другое одновременно.
Спасибо Джессике Ливингстон и Кортни Пипкин за чтение черновиков этой статьи.