Одно из самых удивительных явлений, свидетелем которых я стал при жизни, — это возрождение понятия ереси.
В своей превосходной биографии Ньютона Ричард Вестфолл описывает момент, когда Ньютон был избран членом совета Тринити-колледжа:
Обеспеченный всем необходимым, Ньютон мог полностью посвятить себя тому, что сам выбирал. Чтобы сохранить свое положение, ему требовалось лишь избегать трех непростительных грехов: преступления, ереси и брака. [1]
Когда я впервые прочитал это в 1990-х годах, фраза показалась забавно средневековой. Как странно: остерегаться впасть в ересь! Но когда я перечитал ее 20 лет спустя, она прозвучала как описание условий современного найма на работу.
Число мнений, за которые вас могут уволить, непрерывно растет. Те, кто увольняет, не используют слово «ересь», но по своей структуре это именно она. Структурно у ереси есть две отличительные черты: (1) она ставится выше вопроса об истинности или ложности высказывания, и (2) она перевешивает всё остальное, что сделал человек.
Например, когда кто-то называет утверждение «х-истским», тем самым неявно заявляется, что дискуссия окончена. Произнеся это, они не переходят к рассмотрению того, истинно ли утверждение или нет. Использование подобных ярлыков в разговоре эквивалентно выбросу исключения (exception) в коде. Это одна из причин, почему к ним прибегают: чтобы прекратить дискуссию.
Если вам доведется беседовать с человеком, который часто пользуется такими ярлыками, возможно, стоит прямо спросить его, не выплескивает ли он с водой и ребенка. Может ли утверждение быть «х-истским» (при любом значении «х») и одновременно истинным? Если ответ «да», то человек признает, что запрещает правду. Это настолько очевидно, что, полагаю, большинство ответит «нет». Но если они ответят «нет», легко показать, что они заблуждаются, и что на практике подобные ярлыки навешиваются на утверждения безотносительно к их истинности или ложности.
Самое наглядное доказательство тому — тот факт, что сочтут ли высказывание «х-истским», часто зависит от того, кто именно его произнес. С истиной это так не работает. Одно и то же утверждение не может быть истинным из уст одного человека и «х-истским» (а значит, ложным) из уст другого. [2]
Вторая отличительная черта ереси по сравнению с обычными взглядами заключается в том, что ее публичное выражение перевешивает всё остальное, что сделал человек. В обыденных вещах — например, в знании истории или музыкальном вкусе — о вас судят по совокупности ваших мнений в среднем. Ересь качественно иная. Это все равно что бросить на весы кусок урана.
В прежние времена (а кое-где и сегодня) наказанием за ересь была смерть. Вы могли прожить жизнь образцовой добродетели, но если вы публично усомнились, скажем, в божественной природе Христа, вас ждал костер. В наши дни в цивилизованных странах еретиков «сжигают» лишь метафорически — увольнением с работы. Но структура ситуации та же: ересь перевешивает всё остальное. Вы могли последние десять лет спасать жизни детей, но если вы выскажете определенные взгляды, вас автоматически увольняют.
Это очень похоже на совершение преступления. Как бы добродетельно вы ни жили, если вы нарушили закон, вы все равно должны понести наказание. Предыдущая безупречная жизнь может смягчить приговор, но она не отменяет факта вашей виновности.
Ересь — это мнение, выражение которого приравнивается к преступлению; такое мнение, из-за которого некоторые люди считают не просто, что вы ошиблись, а что вы заслуживаете наказания. Более того, их желание покарать вас нередко сильнее, чем если бы вы совершили настоящее преступление. Среди крайне левых есть немало тех, кто горячо выступает за ресоциализацию преступников (как и я сам), но при этом считает, что любой виновный в определенных ересях не должен больше никогда в жизни найти работу.
Какие-то ереси существуют всегда — какие-то мнения, за выражение которых вас накажут. Но сейчас их стало гораздо больше, чем несколько десятилетий назад, и даже те, кого это радует, вынуждены с этим согласиться.
Почему? Почему это старомодно звучащее религиозное понятие вернулось в светской форме? И почему именно сейчас?
Для волны нетерпимости нужны два ингредиента: нетерпимые люди и идеология, которая ими руководит. Нетерпимые люди есть всегда. Они существуют в любом достаточно крупном обществе. Вот почему волны нетерпимости могут подниматься столь внезапно: им нужен лишь повод, который послужит спусковым крючком.
Я уже написал эссе, где описал агрессивно-конформистский тип мышления. Вкратце: людей можно классифицировать по двум измерениям в зависимости от (1) того, насколько они независимо- или конформистски-мыслящие, и (2) насколько агрессивно они отстаивают свои позиции. Агрессивные конформисты — это как раз блюстители ортодоксии.
Обычно они заметны лишь локально. Это ворчливые, осуждающие всех люди в коллективе — те, кто всегда первым жалуется, когда что-то нарушает текущие правила приличия. Но время от времени, подобно элементам векторного поля, которые выстраиваются в одном направлении, огромное число агрессивных конформистов разом объединяется вокруг какой-то идеологии. Тогда они превращаются в куда более серьезную проблему, потому что включается групповая динамика толпы, где энтузиазм каждого участника подогревается энтузиазмом остальных.
Самым печально известным примером в XX веке была, пожалуй, Культурная революция. Хотя Мао начал ее, чтобы ослабить своих соперников, во всем остальном Культурная революция была по большей части низовым явлением. Мао по сути сказал: «Среди нас есть еретики. Найдите их и накажите». А агрессивным конформистам больше ничего и не нужно слышать. Они бросились выполнять это с восторгом собак, гоняющих белок.
Чтобы объединить конформистов, идеология должна обладать многими признаками религии. В частности, в ней должны быть строгие и произвольные правила, повинуясь которым приверженцы могут демонстрировать свою чистоту, а ее адепты должны верить, что всякий, кто соблюдает эти правила, ipso facto морально превосходит любого, кто их не соблюдает. [3]
В конце 1980-х новая идеология такого типа зародилась в американских университетах. В ней был очень силен компонент моральной чистоты, и агрессивные конформисты ухватились за нее со своим обычным рвением — тем более что смягчение социальных норм в предшествующие десятилетия привело к тому, что запрещать оставалось все меньше и меньше. Возникшая волна нетерпимости пугающе напоминает по форме Культурную революцию, хотя, к счастью, значительно уступает ей по масштабу. [4]
Здесь я намеренно избегаю упоминания каких-либо конкретных ересей. Отчасти потому, что одна из универсальных тактик охотников за еретиками — как сегодня, так и в прошлом — обвинить тех, кто не одобряет их методы подавления идей, в том, что они сами являются еретиками. По правде говоря, эта тактика настолько неизменна, что по ней можно безошибочно распознавать охоту на ведьм в любую эпоху.
И в этом вторая причина, по которой я избегаю упоминания конкретных ересей. Я хочу, чтобы это эссе работало и в будущем, а не только сейчас. И, к сожалению, скорее всего, так и будет. Агрессивные конформисты всегда будут среди нас в поисках того, что бы еще запретить. Все, что им требуется, — это идеология, которая укажет им, что именно. И вряд ли нынешняя окажется последней.
Агрессивные конформисты есть как среди правых, так и среди левых. Причина, по которой текущая волна нетерпимости исходит слева, заключается лишь в том, что новая объединяющая идеология случайно пришла слева. Следующая вполне может прийти справа. Представьте, каково это будет.
К счастью, в западных странах подавление ересей далеко не столь ужасно, как в прежние времена. Хотя окно мнений, которые можно высказывать публично, за последнее десятилетие сузилось, оно все еще гораздо шире, чем несколько сотен лет назад. Проблема в производной. Примерно до 1985 года это окно постоянно расширялось. Всякий, кто смотрел в будущее в 1985 году, ожидал, что свобода слова продолжит расти. Вместо этого она сократилась. [5]
Ситуация похожа на то, что произошло с инфекционными болезнями вроде кори. Всякий, кто смотрел в будущее в 2010 году, ожидал, что число случаев кори в США продолжит снижаться. Вместо этого благодаря антипрививочникам оно выросло. Абсолютное число по-прежнему не так велико. Проблема в производной. [6]
В обоих случаях трудно понять, насколько стоит беспокоиться. Действительно ли опасно для общества в целом, если горстка экстремистов отказывается прививать своих детей или срывает выступления спикеров в университетах? Точка, когда пора начинать тревожиться, наступает, вероятно, тогда, когда их усилия начинают вторгаться в жизнь всех остальных. И в обоих случаях это, судя по всему, уже происходит.
Поэтому, вероятно, стоит приложить определенные усилия для сопротивления, чтобы держать окно свободы слова открытым. Я надеюсь, что это эссе поможет сформировать общественные антитела не только против текущих попыток подавления идей, но и против концепции ереси в целом. Вот настоящая цель. Как обезвредить саму концепцию ереси? Со времен Просвещения западные общества открыли немало способов сделать это, но предстоит открыть еще больше.
В целом я настроен оптимистично. Хотя динамика свободы выражения мнений за последнее десятилетие была негативной, в долгосрочной перспективе она остается положительной. И есть признаки того, что нынешняя волна нетерпимости достигает своего пика. Независимо мыслящие люди, с которыми я общаюсь, кажутся более уверенными в себе, чем несколько лет назад. С другой стороны, даже некоторые из лидеров начинают задаваться вопросом, не зашло ли все слишком далеко. А массовая молодежная культура уже двинулась дальше. Все, что нам нужно делать, — это продолжать давать отпор, и волна спадет. И тогда в сухом остатке мы окажемся в выигрыше, потому что не только победим эту волну, но и выработаем новые методы противостояния следующей.
Примечания
[1] Или, точнее, биографиях Ньютона, поскольку Вестфолл написал две: подробную версию под названием Never at Rest («В непрестанном движении») и более краткую The Life of Isaac Newton («Жизнь Исаака Ньютона»). Обе великолепны. Краткая версия читается быстрее, но полная изобилует интересными и часто очень забавными подробностями. Этот фрагмент одинаков в обеих книгах.
[2] Еще одно, более тонкое, но столь же неопровержимое доказательство заключается в том, что заявления об «х-изме» никогда не содержат оговорок. Вы никогда не услышите, чтобы высказывание назвали «вероятно, х-истским» или «почти наверняка у-истским». Если бы обвинения в «х-изме» на самом деле касались вопроса истины, вы ожидали бы увидеть слово «вероятно» перед «х-истский» столь же часто, как и перед «ошибочный».
[3] Правила должны быть строгими, но им не обязательно быть обременительными. Поэтому наиболее эффективны правила, касающиеся поверхностных вещей — тонкостей доктрины или точных слов, которые обязаны использовать приверженцы. Такие правила можно сделать чрезвычайно сложными, и при этом они не отпугивают потенциальных неофитов требованием серьезных жертв.
Поверхностные требования ортодоксии делают ее дешевым заменителем добродетели. А это, в свою очередь, одна из причин, почему ортодоксия так привлекательна для плохих людей. Вы можете быть ужасным человеком, но пока вы соблюдаете ортодоксию, вы лучше всех, кто ее не соблюдает.
[4] Пожалуй, их было даже две. Первая в некоторой степени угасла к 2000 году, но за ней последовала вторая в 2010-х, вызванная, вероятно, социальными сетями.
[5] К счастью, большинство из тех, кто пытается подавлять идеи сегодня, все еще уважают принципы Просвещения настолько, чтобы хотя бы на словах отдавать им должное. Они знают, что вроде как не должны запрещать идеи per se, поэтому им приходится переквалифицировать эти идеи как причиняющие «вред», что звучит как нечто, подлежащее запрету. Наиболее радикальные пытаются утверждать, что сама речь является насилием или даже что молчание — это насилие. Но, как ни странно, подобные кульбиты — хороший знак. Мы поймем, что дело действительно плохо, когда они перестанут утруждать себя изобретением предлогов для запрета идей — когда, подобно средневековой церкви, заявят: «Чертовски верно, мы запрещаем идеи, и вот вам список запрещенного».
[6] Люди имеют роскошь игнорировать медицинский консенсус относительно вакцин только потому, что вакцины сработали так эффективно. Если бы у нас вообще не было вакцин, уровень смертности был бы настолько высок, что большинство нынешних антипрививочников умоляли бы о них. Свобода слова находится в похожем положении. Только потому, что они живут в мире, созданном Просвещением, детки из благополучных пригородов могут играть в запрет идей.
Спасибо Марку Андриссену, Крису Бесту, Тревору Блэквеллу, Николасу Кристакису, Дэниелу Гаклу, Джонатану Хайдту, Клэр Леманн, Джессике Ливингстон, Грегу Лукьяноффу, Роберту Моррису и Гарри Тану за прочтение черновиков этого эссе.