Есть темы, которые я откладываю на потом, потому что писать о них будет сплошным удовольствием. И это одна из них: список моих героев.
Я не утверждаю, что это список n людей, заслуживающих наибольшего восхищения. Кто вообще мог бы составить такой список, даже если бы захотел?
Эйнштейна в этом списке нет, например, хотя он, вероятно, заслуживает места в любом шорт-листе выдающихся людей. Однажды я спросил подругу-физика, действительно ли Эйнштейн был так умен, как говорит его слава, и она ответила, что да, действительно. Так почему же его нет в списке? Потому что мне пришлось об этом спрашивать. Это список людей, которые повлияли на меня, а не тех, кто мог бы повлиять, если бы я понимал их работу.
Мой тест заключался в том, чтобы подумать о ком-то и спросить себя: «Герой ли для меня этот человек?» И ответы часто оказывались неожиданными. Например, ответ был отрицательным для Монтеня, которого можно считать изобретателем эссе. Почему? Когда я задумался о том, что значит назвать кого-то героем, оказалось: это значит, что при принятии решений я спрашивал бы себя, как поступил бы он в той же ситуации. Это более строгий критерий, чем просто восхищение.
Составив список, я посмотрел, есть ли в нем закономерность, и она нашлась, причем весьма отчетливая. Все люди в этом списке обладали двумя качествами: они почти чрезмерно болели за свое дело и были абсолютно честны. Под честностью я имею в виду не столько надежность, сколько то, что они никогда не заискивают: они никогда не говорят и не делают чего-то только потому, что этого хочет публика. По этой причине все они фундаментально подрывные фигуры, хотя и скрывают это в разной степени.
Джек Ламберт
Я рос в Питтсбурге в 1970-х. Если вас там не было, трудно представить, как этот город относился к «Стилерс». Местные новости были сплошь плохими. Сталелитейная промышленность умирала. Но «Стилерс» были лучшей командой в американском футболе — причем так, что это словно отражало характер самого города. Они не выпендривались. Они просто делали свое дело.
Другие игроки были более знамениты: Терри Брэдшоу, Франко Харрис, Линн Суонн. Но они играли в нападении, а к нему всегда приковано больше внимания. Мне, двенадцатилетнему эксперту по футболу, казалось, что лучшим из них был Джек Ламберт. А таким хорошим его делала абсолютная беспощадность. Ему было не просто важно играть хорошо; он отдавался игре почти слишком сильно. Казалось, он воспринимал как личное оскорбление, если кто-то из команды соперника владел мячом на его стороне линии схватки.
Пригороды Питтсбурга в 1970-х были довольно унылым местом. В школе было скучно. Все взрослые вокруг тосковали на своей работе в больших корпорациях. Все, что доходило до нас через массмедиа, было (а) пресно-однообразным и (б) созданным где-то в другом месте. Джек Ламберт был исключением. Он не был похож ни на что из того, что я видел.
Кеннет Кларк
Кеннет Кларк — лучший автор нон-фикшн из всех, кого я знаю, на любую тему. Большинство пишущих об истории искусства на самом деле не любят искусство; это видно по тысяче мелких признаков. А Кларк любил — и не просто интеллектуально, а так, как предвкушают изысканный ужин.
Но что действительно выделяет его, так это качество его мыслей. Его стиль обманчиво непринужден, но в его книгах содержится больше, чем в целой библиотеке монографий по искусству. Читать The Nude («Нагота в искусстве») — все равно что мчаться на «Феррари». Только вы устроились поудобнее, как ускорение вжимает вас в спинку сиденья. Не успели вы опомниться, как вас бросает в сторону: машина с визгом входит в первый поворот. Его мозг выдает идеи так быстро, что их едва успеваешь схватывать. И наконец в конце главы вы останавливаетесь — с широко открытыми глазами и сияющей улыбкой на лице.
Кеннет Кларк был звездой своего времени благодаря документальному сериалу Civilisation («Цивилизация»). И если вы собираетесь прочесть лишь одну книгу по истории искусства, я бы порекомендовал именно Civilisation. Она намного лучше тех унылых толстенных каталогов по искусству, которые студентов заставляют покупать для вводного курса.
Ларри Михалко
У многих людей в детстве бывает замечательный учитель. Моим был Ларри Михалко. Оглядываясь назад, я вижу четкую черту между третьим и четвертым классом. После мистера Михалко все стало другим.
Почему? Прежде всего, он обладал интеллектуальной любознательностью. У меня было несколько других умных учителей, но я бы не назвал их интеллектуально любознательными. Оглядываясь назад, в начальной школе он был не на своем месте, и, думаю, сам это понимал. Должно быть, ему было нелегко, но для нас, его учеников, это было счастьем. Каждый его урок был приключением. Я с удовольствием ходил в школу каждый день.
Другое его отличие заключалось в том, что мы ему нравились. Дети это отлично чувствуют. Другие учителя относились к нам в лучшем случае с доброжелательным безразличием. А мистер Михалко, казалось, искренне хотел быть нашим другом. В последний день четвертого класса он принес тяжелый школьный проигрыватель и поставил нам песню Джеймса Тейлора «You've Got a Friend»: «Только позови меня по имени — и ты знаешь, где бы я ни был, я прибегу». Он умер в 59 лет от рака легких. Я никогда не плакал так, как на его похоронах.
Леонардо
Одна из вещей, которую я понял о создании чего-либо и которой не понимал в детстве: многое из лучшего делается не для публики, а для себя. Вы видите картины и рисунки в музеях и воображаете, что они были созданы для ваших глаз. На самом деле многие из лучших работ были способом исследовать мир, а не угодить другим. И плоды таких исследований порой доставляют куда больше радости, чем вещи, созданные специально ради того, чтобы понравиться.
Леонардо занимался множеством вещей. Одним из самых восхитительных его качеств было то, что он делал так много разных вещей, заслуживающих восхищения. Сейчас его знают в основном по картинам и самым ярким изобретениям вроде летательных аппаратов. Из-за этого он кажется этаким мечтателем, который в свободное время рисовал концепты ракетных кораблей. На самом деле он совершил огромное количество куда более практичных технических открытий. Инженером он был ничуть не худшим, чем художником.
Самые впечатляющие его работы, на мой взгляд, — это его рисунки. Они явно создавались скорее как способ изучать мир, нежели как попытка создать нечто прекрасное. И тем не менее они не уступают ни одному произведению искусства в истории. Никто другой, ни до него, ни после, не был настолько хорош, когда за ним никто не наблюдал.
Роберт Моррис
У Роберта Морриса есть очень необычное свойство: он никогда не ошибается. Может показаться, что для этого нужно быть всеведущим, но на самом деле это удивительно просто. Не говори ничего, если не уверен в этом достаточно твердо. Если ты не всеведущ, в итоге ты просто говоришь не так уж много.
Точнее говоря, весь трюк в том, чтобы тщательно следить за тем, с какими оговорками ты высказываешься. Используя этот прием, Роберт, насколько мне известно, ошибся лишь однажды, и то будучи студентом. Когда вышел Mac, он сказал, что маленькие настольные компьютеры никогда не сгодятся для настоящего хакерства.
Впрочем, называть это трюком в его случае неправильно. Будь это сознательный трюк, он оступился бы в момент эмоционального подъема. У Роберта это качество «вшито в железо». Он обладает почти сверхчеловеческой принципиальностью. Он не просто, как правило, прав, но и точно знает меру своей правоты.
Казалось бы, никогда не ошибаться — это так здорово, что все должны поступать именно так. Вроде бы не требует колоссальных усилий обращать столько же внимания на погрешность идеи, сколько и на саму идею. И тем не менее практически никто этого не делает. Я знаю, насколько это трудно, потому что со времени знакомства с Робертом пытаюсь реализовать программно то, что у него, кажется, заложено аппаратно.
П. Г. Вудхаус
Люди наконец-то начинают признавать, что Вудхаус был великим писателем. Если вы хотите, чтобы при жизни вас считали великим романистом, вы должны казаться интеллектуалом. Если же вы пишете популярно, увлекательно или смешно, вы ipso facto под подозрением. Это делает Вудхауса вдвойне впечатляющим: чтобы писать так, как ему хотелось, ему пришлось смириться с тем, что при жизни его будут презирать.
Ивлин Во называл его великим писателем, но большинством людей в то время это воспринималось как рыцарский или нарочито парадоксальный жест. Тогда любой заурядный автобиографический роман вчерашнего выпускника колледжа мог рассчитывать на куда более уважительное отношение со стороны литературного истеблишмента.
Возможно, Вудхаус и начинал с простых атомов, но то, как он соединял их в молекулы, было почти безупречно. Особенно его ритм. Мне даже неловко писать об этом. Я могу вспомнить лишь двух других авторов, приближавшихся к нему по стилю: Ивлина Во и Нэнси Митфорд. Эти трое владели английским языком так, будто он принадлежал им по праву.
Но у Вудхауса есть то, чего не было ни у кого из них. Он непринужден. Ивлину Во и Нэнси Митфорд было не все равно, что о них думают: он хотел казаться аристократом, она боялась показаться недостаточно умной. А Вудхаусу было глубоко наплевать, что о нем думает кто бы то ни было. Он писал ровно то, что хотел.
Александр Колдер
Колдер попал в этот список, потому что он делает меня счастливым. Может ли его творчество сравниться с работами Леонардо? Наверное, нет. В XX веке вряд ли найдется хоть что-то сопоставимое. Но то, за что стоило ценить модернизм, у Колдера было — причем так, будто это не стоило ему ни малейших усилий.
Ценность модернизма заключалась в его свежести. В девятнадцатом веке искусство стало душным. Популярные тогда картины были в основном художественным аналогом безвкусных особняков-новоделов — огромными, претенциозными и фальшивыми. Модернизм означал начало с чистого листа, создание вещей с той же искренней непосредственностью, что и у детей. Больше всего от этого выиграли художники, сумевшие сохранить детскую уверенность в себе, вроде Клее и Колдера.
Клее восхищал своей способностью работать во множестве самых разных стилей. Но из них двоих мне больше нравится Колдер, потому что его работы кажутся более радостными. В конечном счете цель искусства — вовлекать зрителя. Трудно предсказать, что именно сработает: часто то, что поначалу кажется интересным, через месяц уже наводит скуку. Скульптуры Колдера никогда не надоедают. Они просто стоят и тихо излучают оптимизм, как бесконечная батарейка. Насколько я могу судить по книгам и фотографиям, радость работ Колдера — это проглядывающее сквозь них его собственное счастье.
Джейн Остин
Джейн Остин восхищаются все. Добавьте и мое имя в этот список. Для меня она — лучший романист всех времен.
Мне интересно, как все устроено. Читая большинство романов, я обращаю столько же внимания на авторские приемы, сколько и на сюжет. Но в ее романах я не вижу шестеренок механизма. Хотя мне очень хотелось бы понять, как она это делает, я не могу разгадать ее секрет: она пишет настолько хорошо, что ее истории не кажутся выдуманными. Возникает ощущение, что я читаю описание событий, происходивших на самом деле.
В юности я читал много романов. Сейчас большинство из них я читать не могу: в них слишком мало информации. Романы кажутся такими скудными по сравнению с историей и биографиями. Но чтение Остин похоже на чтение нон-фикшн. Она пишет так безупречно, что самого автора даже не замечаешь.
Джон Маккарти
Джон Маккарти изобрел Lisp, само направление (или как минимум термин) «искусственный интеллект» и стоял у истоков двух ведущих факультетов компьютерных наук — в MIT и Стэнфорде. Никто не станет спорить с тем, что он один из великих, но для меня он особенный герой из-за Lisp.
Сейчас нам трудно осознать, каким концептуальным прорывом это было в то время. Парадоксально, но одна из причин, почему его достижение трудно оценить по достоинству, — это его колоссальный успех. Практически каждый язык программирования, появившийся за последние 20 лет, заимствует идеи из Lisp, и с каждым годом медианный язык становится все более «лиспоподобным».
В 1958 году эти идеи отнюдь не были очевидными. В то время существовало, по-видимому, два взгляда на программирование. Одни считали его математикой и доказывали теоремы о машинах Тьюринга. Другие видели в нем практический инструмент решения задач и создавали языки, слишком сильно зависевшие от тогдашнего «железа». Лишь Маккарти перекинул мост через эту пропасть. Он разработал язык, который сам по себе был математикой. Хотя «разработал» — не совсем точное слово; скорее «открыл».
Спитфайр
Составляя этот список, я ловил себя на мысли о таких людях, как Дуглас Бадер, Р. Дж. Митчелл и Джеффри Куилл, и понял: хотя каждый из них совершил в жизни немало, была одна вещь, которая объединяла их превыше всего, — «Спитфайр».
Предполагается, что это список героев. Как в нем может оказаться машина? Потому что эта машина была не просто машиной. Она была линзой, сфокусировавшей героев. В нее была вложена невероятная преданность своему делу, а на выходе она породила невероятное мужество.
Называть Вторую мировую войну битвой добра со злом — клише, но в противостоянии конструкций истребителей это действительно было так. Исконный противник «Спитфайра», Me 109, был брутально-прагматичным самолетом. Это была машина для убийства. «Спитфайр» же был воплощением оптимизма. И не только благодаря своим прекрасным обводам: он был создан на пределе тогдашних производственных возможностей. Но ставка на высокий идеал сработала. В воздухе красота взяла верх — пусть и с крошечным перевесом.
Стив Джобс
Те, кто застал убийство Кеннеди, обычно точно помнят, где они были, когда узнали об этом. Я точно помню, где находился, когда знакомая спросила, слышал ли я, что у Стива Джобса рак. Земля словно ушла из-под ног. Через несколько секунд она добавила, что это редкая операбельная форма и что все будет в порядке. Но эти секунды показались вечностью.
Я не был уверен, стоит ли включать Джобса в этот список. Многие сотрудники Apple, похоже, боятся его, а это плохой знак. Но он внушает восхищение.
Нет подходящего слова для того, кем является Стив Джобс, потому что прежде никого подобного ему не было. Он не проектирует продукты Apple сам. Исторически ближайшая аналогия тому, чем он занимается, — великие ренессансные покровители искусств. Для генерального директора компании это уникальное качество.
Большинство CEO делегируют вопросы вкуса подчиненным. Из-за парадокса дизайна они делают выбор более или менее наугад. А у Стива Джобса действительно есть собственный вкус — и настолько безупречный, что он показал всему миру, насколько вкус важнее, чем принято было думать.
Исаак Ньютон
У Ньютона странная роль в моем пантеоне героев: это человек, которым я себя попрекаю. Он занимался масштабными вещами, по крайней мере какую-то часть жизни. Так легко отвлечься на мелочи. Вопросы, на которые ты отвечаешь, понятны и привычны. Ты получаешь мгновенную отдачу — более того, при жизни ты получаешь больше признания, если работаешь над вопросами сиюминутной важности. Но я с неловкостью осознаю, что это верная дорога к заслуженному забвению.
Чтобы совершить нечто по-настоящему великое, нужно искать вопросы, о существовании которых люди даже не догадывались. Наверное, были и другие ученые, делавшие это так же хорошо, как Ньютон, для своей эпохи, но именно Ньютон служит для меня образцом такого мышления. Я лишь начинаю понимать, что он, должно быть, чувствовал.
Жизнь дается только один раз. Почему бы не заняться чем-то грандиозным? Выражение «смена парадигмы» сегодня затаскано, но Кун был абсолютно прав. И мы знаем, что впереди нас ждут новые открытия, отделенные от нас лишь тем, что со временем покажется удивительно тонкой стеной лени и глупости. Если только мы будем работать так, как Ньютон.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Джессике Ливингстон и Джеки Макдоноу за чтение черновиков этого эссе.