Может показаться, что в умении много работать нет ничего сложного. Любой, кто ходил в школу, знает, что это такое, даже если сам предпочитал этого не делать. Бывают двенадцатилетние дети, которые вкалывают поразительно усердно. И всё же, если я спрошу себя, знаю ли я о тяжелой работе больше сейчас, чем в школьные годы, ответ однозначно будет положительным.
Одна из вещей, которую я понял: если хочешь достичь чего-то великого, придется работать очень усердно. В детстве я не был в этом уверен. Школьные задания различались по сложности; не всегда нужно было выкладываться на полную, чтобы учиться хорошо. А некоторые вещи, которые делали знаменитые взрослые, казалось, давались им почти без усилий. Неужели существовал способ избежать тяжелого труда благодаря одной лишь гениальности? Теперь я знаю ответ на этот вопрос: нет, такого способа нет.
Причина, по которой некоторые предметы казались легкими, заключалась в низких стандартах моей школы. А знаменитые взрослые выглядели непринужденно лишь благодаря годам практики; они просто делали так, чтобы это выглядело легко.
Разумеется, у этих знаменитых людей обычно были и выдающиеся природные способности. У великой работы есть три составляющие: природные способности, практика и усилия. Можно добиться неплохих результатов, обладая лишь двумя из них, но для наилучшего результата нужны все три: требуются выдающиеся природные способности, и огромный опыт практики, и предельное напряжение сил. [1]
Билл Гейтс, к примеру, был одним из самых умных бизнесменов своей эпохи, но при этом и одним из самых трудолюбивых. «В свои двадцать лет я не взял ни одного выходного, — говорил он. — Ни единого». Похожая история с Лионелем Месси. У него были поразительные природные данные, но когда тренеры его юности вспоминают о нем, они говорят не о его таланте, а о его самоотдаче и стремлении побеждать. Если бы мне пришлось выбирать лучшего английского писателя XX века, я бы, пожалуй, отдал свой голос за П. Г. Вудхауса. Уж точно никто не создавал впечатление такой легкости текста. Но никто и не трудился усерднее. В возрасте 74 лет он писал:
С каждой новой книгой у меня возникает, как я обычно говорю, чувство, будто на этот раз я сорвал лимон в саду литературы. Полагаю, на самом деле это к лучшему. Это держит в тонусе и заставляет переписывать каждое предложение по десять раз. А во многих случаях — и по двадцать.
Звучит несколько экстремально, подумаете вы. Но Билл Гейтс звучит еще экстремальнее. Ни одного выходного за десять лет? У обоих было столько природных способностей, сколько вообще может быть у человека, и всё же они работали на пределе человеческих возможностей. Нужно и то, и другое.
Это кажется столь очевидным, но на практике нам трудно это уяснить. Между талантом и упорным трудом существует легкий оттенок взаимного исключения («исключающего ИЛИ»). Отчасти это исходит из популярной культуры, где это убеждение пустило глубокие корни, а отчасти из того факта, что выдающиеся исключения крайне редки. Если редкими являются и великий талант, и невероятное упорство, то люди, сочетающие в себе и то, и другое, редки в квадрате. У большинства людей, обладающих избытком одного качества, другого будет меньше. Но если вы сами хотите стать исключительным, вам понадобятся оба. А поскольку вы не в силах изменить объем своих врожденных способностей, на практике великая работа — в той степени, в какой это зависит от вас, — сводится к тяжелому труду.
Много работать легко, если перед вами стоят четко определенные, навязанные извне цели, как в школе. Здесь есть своя техника: нужно научиться не врать себе, не прокрастинировать (что само по себе форма самообмана), не отвлекаться и не сдаваться, когда дела идут не так. Но такой уровень дисциплины, похоже, доступен даже довольно маленьким детям, если они этого хотят.
Чему я научился с детских лет, так это работать над целями, которые не являются ни четко определенными, ни навязанными извне. Скорее всего, вам придется научиться и тому, и другому, если вы хотите сделать что-то действительно выдающееся.
Самый базовый уровень этого — просто чувствовать, что ты должен работать, когда никто тебя к этому не принуждает. Сейчас, когда я не работаю в полную силу, у меня внутри срабатывает тревожная сигнализация. Работая усердно, я не могу быть уверен, что добьюсь успеха, но когда я не работаю, я точно знаю, что никуда не продвинусь, и это чувство отвратительно. [2]
Я не могу назвать конкретный момент, когда осознал это. Как и большинство маленьких детей, я получал удовольствие от чувства достижения, когда изучал или делал что-то новое. По мере взросления это трансформировалось в чувство отвращения, если я ни к чему не продвигался. Единственная точно датируемая веха, которую я помню: в 13 лет я перестал смотреть телевизор.
Некоторые люди, с которыми я общался, вспоминают, что начали серьезно относиться к работе примерно в этом возрасте. Когда я спросил Патрика Коллисона, когда праздность стала для него неприятной, он ответил:
Думаю, примерно в 13 или 14 лет. Я отчетливо помню, как сидел в гостиной, смотрел в окно и думал, почему я впустую трачу свои летние каникулы.
Возможно, в подростковом возрасте что-то меняется. Это было бы логично.
Как ни странно, самым большим препятствием на пути к серьезному отношению к делу, вероятно, была школа, из-за которой работа (то, что там называли работой) казалась скучной и бессмысленной. Мне пришлось узнать, что такое настоящая работа, прежде чем я смог всем сердцем захотеть ею заниматься. На это ушло время, потому что даже в колледже значительная часть работы бессмысленна; существуют целые бессмысленные кафедры. Но когда я понял, как устроена настоящая работа, оказалось, что мое желание совпало с ней так гармонично, будто они были созданы друг для друга.
Подозреваю, большинству людей сначала нужно понять, что такое работа, прежде чем они смогут ее полюбить. Харди красноречиво написал об этом в «Апологии математика»:
Я не помню, чтобы в детстве испытывал хоть какую-то страсть к математике, а мои представления о карьере математика были далеки от благородных. Я воспринимал математику через призму экзаменов и стипендий: мне хотелось превзойти других мальчиков, и этот путь казался самым надежным способом добиться победы.
Он не понимал, в чем суть математики, пока уже в университете не прочел Cours d'analyse Жордана.
Я никогда не забуду изумление, с которым читал этот замечательный труд, ставший первым источником вдохновения для столь многих математиков моего поколения, и впервые понял, читая его, что на самом деле представляет собой математика.
Существует два вида фальши, которые нужно научиться отсеивать, чтобы понять, что такое настоящая работа. Первый — тот, с которым столкнулся в школе Харди. Предметы искажаются, когда их адаптируют для детей, — зачастую настолько, что они не имеют ничего общего с деятельностью реальных практиков. [3] Второй вид фальши заложен в самой сути определенных видов деятельности. Некоторые виды работы фальшивы по своей природе или, в лучшем случае, представляют собой пустую имитацию занятости.
В настоящей работе есть ощущение фундаментальности. Далеко не всё из этого — написание Principia, но вся она ощущается необходимой. Это расплывчатый критерий, но расплывчатый намеренно, так как он должен охватывать множество самых разных сфер. [4]
Поняв природу настоящей работы, вы должны выяснить, сколько часов в день ей стоит посвящать. Нельзя решить эту задачу, просто работая каждую минуту бодрствования: во многих сферах деятельности существует предел, за которым качество результата начинает падать.
Эта граница варьируется в зависимости от рода занятий и конкретного человека. Я занимался несколькими разными видами деятельности, и у каждого были свои пределы. Мой лимит для наиболее сложных форм писательства или программирования составляет около пяти часов в день. Тогда как во время руководства стартапом я мог работать непрерывно. По крайней мере, на протяжении тех трех лет, пока я этим занимался; если бы это длилось дольше, мне наверняка потребовались бы регулярные отпуска. [5]
Единственный способ нащупать этот предел — перешагнуть его. Развивайте чуткость к качеству своей работы, и тогда вы заметите, если оно начнет падать от переутомления. Здесь критически важна честность в обе стороны: нужно замечать, когда вы ленитесь, но также и когда перерабатываете. И если вам кажется, что в работе на износ есть нечто героическое, выбросьте это из головы. Вы не просто ухудшаете результаты, но делаете это ради показухи — если не перед другими, то перед самим собой. [6]
Поиск предела трудоспособности — это непрерывный, постоянный процесс, а не разовое действие. И сложность задачи, и ваша способность ее решать могут меняться от часа к часу, поэтому вам необходимо постоянно оценивать как силу прилагаемых усилий, так и качество того, что получается.
Усердная работа вовсе не означает, что вы должны непрерывно заставлять себя через силу. Возможно, кто-то так и делает, но мой опыт, как мне кажется, вполне типичен: мне приходится принуждать себя лишь изредка — на старте проекта или при столкновении с какими-то заминками. Именно в такие моменты возникает риск прокрастинации. Но как только дело сдвинулось, я обычно двигаюсь по инерции.
То, что поддерживает этот импульс, зависит от характера работы. Когда я занимался Viaweb, мной двигал страх неудачи. Тогда я почти не откладывал дела на потом, потому что всегда требовалось что-то сделать, а если задача позволяла оторваться от преследующего зверя, зачем было медлить? [7] Сейчас же, когда я пишу эссе, мной движут их недостатки. В перерывах между эссе я суечусь несколько дней, как собака, кружащая в поисках места, где бы лечь. Но стоит мне начать, заставлять себя уже не нужно: любая ошибка или недоработка сама по себе подталкивает к действию.
Я стараюсь прикладывать определенные усилия, чтобы концентрироваться на важных темах. У многих проблем есть твердое ядро в центре, окруженное более простыми вещами по краям. Работать усердно — значит двигаться к центру настолько, насколько это в ваших силах. В какие-то дни это не удастся; в какие-то дни вы сможете заниматься только более простыми, периферийными вещами. Но вы всегда должны стремиться как можно ближе к центру, не допуская при этом полной остановки.
Более глобальный вопрос о том, чему посвятить жизнь, — это как раз одна из таких задач с твердым ядром. В ее центре находятся важные проблемы, которые обычно сложны, а по краям — менее важные и более простые. Поэтому помимо мелких ежедневных корректировок в рамках одной задачи, вам время от времени придется совершать масштабные, определяющие жизнь повороты относительно выбора сферы деятельности. И правило остается прежним: упорный труд означает движение к центру — к самым амбициозным задачам.
Однако под центром я имею в виду истинный центр, а не просто текущий общепринятый консенсус. Представление большинства о том, какие проблемы наиболее важны, часто ошибочно — как в целом, так и внутри конкретных дисциплин. Если вы не согласны с большинством и при этом правы, это может стать отличной возможностью создать нечто принципиально новое.
Более амбициозные задачи, как правило, сложнее, но хотя не стоит закрывать глаза на этот факт, не следует и делать сложность единственным мерилом правильности пути. Если вы обнаружите масштабную сферу деятельности, которая для вас окажется выгодной находкой — в том смысле, что дастся вам легче, чем другим (благодаря ли имеющимся способностям, найденному новому подходу или просто потому, что она вас больше увлекает), непременно беритесь за нее. Некоторые из лучших работ созданы людьми, нашедшими простой способ делать сложные вещи.
Помимо понимания формы настоящей работы, вам нужно понять, к какому ее типу вы предрасположены. Это не просто вопрос поиска соответствия вашим природным данным; если ваш рост больше двух метров, это еще не обязывает вас идти в баскетбол. То, к чему вы пригодны, зависит не только от талантов, но, возможно, в еще большей степени от ваших интересов. Глубокий интерес к теме заставляет людей трудиться упорнее, чем любая возможная дисциплина.
Обнаружить свои интересы порой бывает сложнее, чем таланты. Разновидностей талантов меньше, чем интересов, и оценивать их начинают с раннего детства, в то время как интерес к определенной теме — материя тонкая, он может сформироваться лишь к двадцати годам или даже позже. Сама тема раньше могла попросту не существовать. Кроме того, есть серьезные искажающие факторы, которые нужно уметь отсекать. Действительно ли вам интересен предмет X, или вы хотите им заниматься ради больших денег, чтобы впечатлить окружающих или потому, что этого хотят ваши родители? [8]
Сложность поиска своего дела колоссально различается от человека к человеку. Это один из главных выводов о работе, к которому я пришел со школьных лет. В детстве кажется, будто у каждого есть призвание и нужно лишь понять, в чем оно заключается. Так это устроено в кино и в причесанных биографиях для детей. Иногда так бывает и в реальной жизни. Некоторые люди понимают свой путь еще детьми и просто следуют ему, как Моцарт. Но другие, как Ньютон, беспокойно переходят от одного дела к другому. Возможно, оглядываясь назад, мы можем выделить что-то одно как их призвание — мы можем сожалеть, что Ньютон не посвятил больше времени математике и физике вместо алхимии и теологии, — но это лишь иллюзия, порожденная ошибкой ретроспективного взгляда. Никакой внутренний голос, к которому он мог бы прислушаться, его не звал.
Поэтому пока у одних жизнь быстро обретает фокус, у других этого так никогда и не произойдет. И для таких людей определение дела всей жизни является не столько прелюдией к упорному труду, сколько его постоянной частью, подобно переменным в системе уравнений. Для них описанный мной выше процесс включает третий компонент: наряду с оценкой того, насколько усердно вы работаете и насколько хорошо у вас получается, вы должны размышлять о том, стоит ли оставаться в этой области или переключиться на другую. Если вы много работаете, но не получаете достаточных результатов, следует сменить направление. На словах это кажется простым, но на практике это чрезвычайно трудно. Нельзя бросать начатое в первый же день только потому, что вы старались, но ничего не вышло. Нужно дать себе время войти в колею. Но сколько именно времени? И как поступить, если работа, которая шла успешно, вдруг застопорилась? Сколько времени дать себе тогда? [9]
И что вообще считать хорошими результатами? Это бывает очень трудно решить. Если вы исследуете малоизученную область, вы можете даже не знать, как выглядят эти хорошие результаты. История полна примеров, когда люди недооценивали важность того, над чем они трудились.
Лучший критерий ценности работы над чем-либо — это то, интересно ли вам это. Мера может показаться опасно субъективной, но, скорее всего, это самый точный ориентир из всех, что у вас есть. Ведь именно вы занимаетесь этим делом. Кто способен оценить его значимость лучше вас, и что предсказывает эту значимость точнее, чем неподдельный интерес?
Однако чтобы этот критерий сработал, вы должны быть честны с собой. В сущности, это самое поразительное во всей теме упорного труда: то, насколько он на каждом этапе зависит от честности перед самим собой.
Упорная работа — это не просто ручка громкости, которую можно выкрутить на максимум. Это сложная, динамическая система, требующая точной настройки на каждом шагу. Вы должны понимать природу настоящей работы, ясно видеть, к какому типу вы предрасположены больше всего, держаться как можно ближе к ее истинному ядру, точно оценивать в каждый момент свои возможности и свои результаты, а также уделять делу столько часов в день, сколько возможно без ущерба для качества. Эту систему нельзя обмануть. Но если вы будете последовательно честны и трезвомыслящи, она сама примет оптимальную форму, и ваша продуктивность станет такой, какой достигают немногие.
Примечания
[1] В эссе «Теория гениальности: автобусные билеты» я говорил, что тремя составляющими выдающейся работы являются природные способности, целеустремленность и интерес. Это формула предыдущего этапа: целеустремленность и интерес порождают практику и усилия.
[2] Я имею в виду масштаб дней, а не часов. Зачастую вы продвигаетесь вперед, когда формально не работаете — в том смысле, что решение задачи осеняет вас в душе или даже во сне, но происходит это только потому, что накануне вы усердно над ней трудились.
Брать отпуск время от времени полезно, но, когда я отдыхаю, мне нравится узнавать что-то новое. Просто валяться на пляже мне бы не понравилось.
[3] Ближе всего к настоящему делу из того, чем школьники занимаются в школе, стоит спорт. По общему признанию, отчасти потому, что многие виды спорта зародились как школьные игры. Но, по крайней мере, в этой сфере дети делают ровно то же самое, что и взрослые.
В обычной американской средней школе у вас есть выбор: притворяться, что делаешь что-то серьезное, или серьезно делать что-то понарошку. Пожалуй, второе ничем не хуже.
[4] Понимание того, чем вы хотите заниматься, не означает, что у вас сразу появится такая возможность. Большинству людей приходится тратить уйму времени на вещи, которые им не нравятся, особенно на первых порах. Но если вы знаете, чего хотите, вы хотя бы знаете, в каком направлении подталкивать свою жизнь.
[5] Более низкие временные лимиты для интенсивного труда подсказывают решение проблемы нехватки времени после рождения детей: переключитесь на более сложные задачи. Фактически я так и поступил, хоть и ненамеренно.
[6] В некоторых культурах существует традиция показушного трудоголизма. Мне эта идея не близка, так как: а) она превращает важное дело в пародию, и б) заставляет людей изматывать себя бессмысленными вещами. Я не берусь судить наверняка, приносит это в итоге больше пользы или вреда, но подозреваю, что вреда.
[7] Одна из причин, по которой люди так выкладываются в стартапах, заключается в том, что стартапы могут прогореть, и когда это случается, крах обычно оказывается сокрушительным и публичным.
[8] Работать ради больших денег — это нормально. Финансовый вопрос так или иначе нужно закрывать, и нет ничего дурного в том, чтобы решить его эффективно, попытавшись заработать много и сразу. Полагаю, вполне допустимо интересоваться деньгами и ради самих денег: каждому свое. Главное — отдавать себе отчет в своих мотивах. Чего следует избегать, так это бессознательного влияния нужды в деньгах на ваши представления о том, какая работа кажется вам наиболее интересной.
[9] Многие сталкиваются с этим вопросом в меньшем масштабе при работе над отдельными проектами. Но распознать и принять тупик в рамках одного проекта куда проще, чем навсегда отказаться от целого направления деятельности. Чем вы целеустремленнее, тем сложнее это сделать. Подобно больному «испанкой», вы боретесь с собственной иммунной системой: вместо того чтобы сдаться, вы внушаете себе: «Надо просто поднажать». И кто посмеет сказать, что вы не правы?
Спасибо Тревору Блэквеллу, Джону Кармаку, Джону Коллисону, Патрику Коллисону, Роберту Моррису, Джеффу Ралстону и Харджу Таггару за чтение черновиков этой статьи.