(Это эссе основано на докладе на конференции Defcon 2005 года.)
Представьте, что вы хотите избавиться от экономического неравенства. Есть два способа сделать это: дать денег бедным или забрать их у богатых. Но в итоге это одно и то же, потому что, если вы хотите дать денег бедным, вам нужно их откуда-то взять. Вы не можете взять их у бедных, иначе они просто вернутся к тому, с чего начали. Вам придется забрать их у богатых.
Конечно, существует способ сделать бедных богаче без простого перераспределения денег от богатых. Можно помочь бедным стать более продуктивными — например, улучшив доступ к образованию. Вместо того чтобы забирать деньги у инженеров и отдавать их кассирам, вы могли бы дать возможность людям, которые стали бы кассирами, стать инженерами.
Это отличная стратегия, позволяющая сделать бедных богаче. Но опыт последних 200 лет показывает, что она не снижает экономическое неравенство, потому что делает богатых еще богаче. Если инженеров становится больше, появляется больше возможностей нанимать их и продавать им товары. Генри Форд не смог бы сколотить состояние на производстве автомобилей в обществе, где большинство людей все еще занимались натуральным сельским хозяйством; у него не было бы ни рабочих, ни клиентов.
Если вы хотите уменьшить экономическое неравенство, а не просто повысить общий уровень жизни, недостаточно лишь подтягивать бедных вверх. Что, если один из ваших новоиспеченных инженеров проявит амбиции и станет новым Биллом Гейтсом? Экономическое неравенство останется столь же острым, как и прежде. Если вы действительно хотите сократить разрыв между богатыми и бедными, вам придется давить на верхушку так же, как и подтягивать низы.
Как именно надавить на верхушку? Можно попытаться снизить продуктивность людей, зарабатывающих больше всех: заставить лучших хирургов оперировать левой рукой, принудить популярных актеров переедать и так далее. Но такой подход трудно реализовать. Единственное практическое решение — позволить людям работать как можно лучше, а затем (либо с помощью налогов, либо путем ограничения их тарифов) конфисковать все, что вы посчитаете излишком.
Так что давайте четко уясним, что означает сокращение экономического неравенства. Это тождественно отъему денег у богатых.
Когда вы преобразуете математическое выражение в другую форму, вы часто замечаете нечто новое. Так происходит и в этом случае. Отъем денег у богатых приводит к последствиям, которые трудно предвидеть, когда та же мысль формулируется в терминах «сокращения неравенства».
Проблема в том, что риск и вознаграждение должны быть соразмерны. Ставка с вероятностью выигрыша всего в 10% должна приносить больше, чем ставка с вероятностью в 50%, иначе никто не станет рисковать. Поэтому, если срезать верхнюю планку потенциального вознаграждения, тем самым снижается готовность людей идти на риск.
Возвращаясь к нашему исходному выражению, получаем: снижение экономического неравенства означает снижение готовности людей рисковать.
Существуют целые категории рисков, на которые больше нет смысла идти, если снижается максимальная отдача. Одна из причин катастрофичности высоких налоговых ставок заключается в том, что к этой категории рисков относится и создание новых компаний.
Инвесторы
Стартапы по своей природе рискованны. Стартап похож на лодочку в открытом море. Одна большая волна — и вы пошли на дно. Продукт конкурента, спад в экономике, задержка финансирования или одобрения регуляторов, патентный иск, изменение технических стандартов, уход ключевого сотрудника, потеря крупного клиента — любое из этих событий может уничтожить вас в одночасье. Похоже, лишь примерно 1 из 10 стартапов добивается успеха. [1]
Наш стартап принес первым сторонним инвесторам 36-кратную прибыль. Это означало, что при действующих в США налоговых ставках имело смысл инвестировать в нас, если бы наши шансы на успех превышали 1 из 24. Похоже на правду. Примерно так мы, вероятно, и выглядели со стороны, будучи парочкой гиков без опыта в бизнесе, работавших из квартиры.
Если подобный риск не окупается, венчурного инвестирования в том виде, в каком мы его знаем, просто не будет.
С этим можно было бы смириться, будь у новых компаний другие источники капитала. Почему бы государству или какой-нибудь крупной квазигосударственной структуре вроде Fannie Mae не заняться венчурными инвестициями вместо частных фондов?
Я скажу вам, почему это не сработает. Потому что в таком случае вы требуете от государственных или квазигосударственных служащих того, к чему они наименее способны: идти на риск.
Любой, кто работал на государство, знает: важно не сделать правильный выбор, а сделать выбор, который можно будет оправдать в случае провала. Если есть безопасный вариант, чиновник выберет именно его. Но для венчурного инвестирования это абсолютно неверный путь. Сама суть этого бизнеса требует идти на ужасно рискованные шаги, если потенциальная отдача выглядит достаточно привлекательной.
Венчурным капиталистам сейчас платят так, чтобы они фокусировались на потенциальной выгоде: они получают процент от прибыли фонда. И это помогает преодолеть их понятный страх инвестировать в компанию, которой руководят задроты, выглядящие как студенты (а возможно, ими и являющиеся).
Если бы венчурным инвесторам не позволяли богатеть, они вели бы себя как бюрократы. Без надежды на прибыль у них остался бы только страх убытков. И поэтому они делали бы неправильный выбор. Они отказывали бы технарям-нердам в пользу речистого MBA в костюме, потому что такую инвестицию в случае провала было бы легче оправдать.
Основатели
Но даже если бы каким-то образом удалось перестроить систему венчурного финансирования без обогащения инвесторов, остается еще один класс инвесторов, которых просто невозможно заменить: основатели стартапов и их первые сотрудники.
Они инвестируют свое время и идеи. Но они эквивалентны деньгам; доказательством служит то, что инвесторы готовы (при необходимости) считать их взаимозаменяемыми, наделяя тем же статусом «долю за труд» (sweat equity), что и долю, купленную за деньги.
Тот факт, что вы инвестируете время, не меняет соотношения между риском и вознаграждением. Если вы собираетесь вложить свое время во что-то с мизерными шансами на успех, вы пойдете на это лишь при условии пропорционально крупного куша. [2] Если крупные куши под запретом, с тем же успехом можно выбрать безопасный путь.
Как и многие основатели стартапов, я занялся этим, чтобы разбогатеть. Но не ради покупки дорогих вещей. Мне нужна была безопасность. Я хотел заработать достаточно денег, чтобы больше никогда о них не беспокоиться. Если бы мне запретили заработать на стартапе достаточную для этого сумму, я искал бы безопасность другими способами: например, устроился бы в большую стабильную организацию, откуда трудно вылететь. Вместо того чтобы надрывать задницу в стартапе, я попытался бы найти приятную ненапряжную работу в крупной исследовательской лаборатории или получить бессрочный контракт (tenure) в университете.
Именно так поступают все в обществах, где риск не вознаграждается. Если вы не можете обеспечить собственную безопасность, второй лучший вариант — свить себе гнездышко в какой-нибудь крупной структуре, где ваш статус зависит главным образом от стажа. [3]
Даже если бы мы смогли как-то заменить инвесторов, я не представляю, как можно заменить основателей. Инвесторы в основном дают деньги, которые в сущности одинаковы вне зависимости от источника. Но основатели приносят идеи. А их заменить нечем.
Давайте повторим цепочку рассуждений. Я подхожу к выводу, к которому многих читателей придется тащить силой, поэтому я постарался сделать каждое звено неразрывным. Снижение экономического неравенства означает изъятие денег у богатых. Поскольку риск и вознаграждение эквивалентны, уменьшение потенциального вознаграждения автоматически снижает склонность к риску. Стартапы по своей сути рискованны. Без перспективы вознаграждения, соразмерного риску, основатели не станут тратить время на стартап. Основатели незаменимы. Следовательно, уничтожение экономического неравенства означает уничтожение стартапов.
Экономическое неравенство — это не просто следствие существования стартапов. Это двигатель, приводящий их в движение, точно так же, как падающая вода крутит водяную мельницу. Люди создают стартапы в надежде стать намного богаче, чем были раньше. И если ваше общество пытается помешать кому-либо стать намного богаче других, оно также помешает человеку стать намного богаче в момент t2 по сравнению с моментом t1.
Рост
Этот аргумент работает пропорционально. Дело не только в том, что при ликвидации экономического неравенства стартапов не будет вовсе. В той мере, в какой вы сокращаете экономическое неравенство, вы сокращаете и количество стартапов. [4] Повысьте налоги — и готовность рисковать упадет пропорционально.
И это, кажется, плохо для всех. Новые технологии и новые рабочие места несоразмерно часто создаются именно новыми компаниями. Действительно, если у вас не будет стартапов, вскоре не останется и устоявшихся компаний — точно так же, как если перестать рожать детей, вскоре не останется взрослых.
Слова о том, что нам следует уменьшать экономическое неравенство, звучат благородно. В такой формулировке кто станет спорить? Неравенство — это ведь плохо, правда? Куда менее благородно звучит мысль о том, что нам следует сократить темпы создания новых компаний. И тем не менее одно неизбежно влечет за собой другое.
Более того, возможно, снижение аппетита инвесторов к риску не просто уничтожает зарождающиеся стартапы, но бьет прежде всего по самым многообещающим из них. Стартапы обеспечивают более быстрый рост при большем риске, чем устоявшиеся компании. Действует ли эта закономерность среди самих стартапов? То есть правда ли, что самые рискованные стартапы генерируют максимальный рост в случае успеха? Подозреваю, что ответ «да». И это пугающая мысль, ведь она означает, что при снижении аппетита инвесторов к риску самые полезные стартапы погибнут первыми.
Конечно, не все богатые люди стали таковыми благодаря стартапам. Что, если мы позволим людям богатеть на стартапах, но обложим конфискационными налогами все остальные излишки богатства? Разве это хотя бы не уменьшит неравенство?
Меньше, чем вы думаете. Если вы сделаете так, что разбогатеть можно будет только через стартапы, все желающие разбогатеть займутся ими. И это могло бы быть здорово. Но я не думаю, что это сильно повлияло бы на распределение богатства. Люди, стремящиеся к богатству, пойдут на все, что потребуется. Если стартапы останутся единственным путем, вы просто получите гораздо больше основателей. (Если, конечно, очень тщательно прописать законы. Скорее же всего, массы людей просто станут заниматься вещами, которые на бумаге можно представить как стартапы.)
Если мы твердо намерены искоренить экономическое неравенство, остается один выход: признать, что мы готовы пойти вперед и обойтись без стартапов. Что произойдет в таком случае?
Как минимум нам придется смириться с замедлением темпов технологического прогресса. Если вы верите, что крупные устоявшиеся компании можно каким-то образом заставить создавать новые технологии с той же скоростью, что и стартапы, мяч на вашей стороне — объясните, как именно. (Если вы сможете придумать хоть сколько-нибудь правдоподобную историю, вы сколотите состояние на написании бизнес-книг и консультациях для корпораций.) [5]
Хорошо, мы получим более медленный рост. Так ли это страшно? Что ж, на практике это плохо хотя бы потому, что другие страны могут не согласиться замедляться вместе с нами. Если вы согласитесь развивать технологии медленнее, чем остальной мир, в итоге вы вообще перестанете что-либо изобретать. Все, что вы могли бы открыть, уже откроют в других местах. И единственное, что вы сможете предложить взамен, — это сырье и дешевая рабочая сила. Стоит опуститься до такого уровня, и другие страны смогут делать с вами все, что захотят: ставить марионеточные правительства, выкачивать лучших специалистов, использовать ваших женщин в качестве проституток, сваливать свои токсичные отходы на вашей территории — в общем, все то, что мы сейчас делаем с бедными странами. Единственная защита — самоизолироваться, как поступали коммунистические страны в двадцатом веке. Но тогда проблема в том, что для поддержания этого режима вам придется превратиться в полицейское государство.
Богатство и власть
Я понимаю, что стартапы — не главная мишень тех, кто хочет ликвидировать экономическое неравенство. Больше всего их раздражает богатство, которое воспроизводит само себя через альянс с властью. Например, строительные компании, спонсирующие предвыборные кампании политиков в обмен на госзаказы, или богатые родители, устраивающие своих детей в престижные колледжи, отправляя их в созданные специально для этого дорогие частные школы. Но если вы попытаетесь атаковать богатство такого рода с помощью инструментов экономической политики, по нему трудно ударить, не уничтожив стартапы в качестве сопутствующего ущерба.
Проблема здесь не в богатстве, а в коррупции. Так почему бы не бороться именно с коррупцией?
Нам незачем запрещать людям быть богатыми, если мы способны предотвратить превращение богатства во власть. И на этом фронте есть подвижки. До того как упиться до смерти в 1925 году, Реджи, непутевый внук коммодора Вандербильта, сбивал пешеходов пять раз, убив двоих из них. К 1969 году, когда Тед Кеннеди слетел на машине с моста в Чаппаквидике, допустимый лимит, похоже, снизился до одного. Сегодня он вполне может равняться нулю. Однако изменилось вовсе не расслоение по уровню богатства. Изменилась возможность конвертировать богатство во власть.
Как разорвать связь между богатством и властью? Требовать прозрачности. Пристально следить за тем, как осуществляется власть, и требовать отчета о том, как принимаются решения. Почему не все допросы в полиции записываются на видео? Почему 36% первокурсников Принстона 2007 года окончили элитные частные школы-пансионы (prep schools), тогда как их посещает лишь 1,7% американских детей? Почему США на самом деле вторглись в Ирак? Почему государственные чиновники не раскрывают больше сведений о своих финансах и почему делают это только во время пребывания в должности?
Один мой друг, глубоко разбирающийся в компьютерной безопасности, говорит, что самый важный шаг — это логировать абсолютно все. Когда он в юности пытался взламывать компьютеры, больше всего его беспокоила мысль о том, что он оставит следы. Необходимость заметать их создавала ему куда больше неудобств, чем любые преграды, возведенные намеренно.
Как и любые незаконные связи, союз богатства и власти процветает в тайне. Сделайте все транзакции публичными, и вы значительно его ослабите. Ведите подробный учет всего. Эта стратегия, кажется, уже работает, и она не имеет такого побочного эффекта, как обнищание всей страны.
Не думаю, что многие люди осознают связь между экономическим неравенством и риском. Я сам до конца не понимал этого до недавнего времени. Конечно, я годами знал: если со стартапом ничего не выйдет, остается запасной вариант — устроиться на теплое исследовательское место с постоянным контрактом. Но я не осознавал уравнения, управлявшего моим поведением. Точно так же на практике очевидно, что страна, не позволяющая людям богатеть, движется к катастрофе — будь то Рим эпохи Диоклетиана или Великобритания времен Гарольда Вильсона. Но роль риска я осознал лишь недавно.
Пытаясь атаковать богатство, вы в конечном счете бьете по риску, а вместе с ним — и по росту. Если мы хотим более справедливого мира, думаю, лучше наносить удар на один шаг ниже по течению — в той точке, где богатство превращается во власть.
Примечания
[1] Успех здесь определяется с точки зрения первоначальных инвесторов: либо IPO, либо продажа компании по оценке, превышающей оценку на последнем раунде финансирования. Расхожая цифра «1 из 10» подозрительно круглая, но разговоры с венчурными инвесторами показывают, что в среднем по стартапам она примерно верна. Ведущие венчурные фонды рассчитывают на лучшие показатели.
[2] Я не утверждаю, что основатели сидят и скрупулезно высчитывают ожидаемый доход от стартапа после уплаты налогов. Их мотивируют примеры других людей, добившихся успеха. А эти примеры как раз и отражают доход после вычета налогов.
[3] Гипотеза: разброс богатства в (некоррумпированной) стране или организации обратно пропорционален распространенности систем выслуги лет. Поэтому, если искусственно подавлять неравенство в доходах, старшинство и стаж станут соответственно важнее. На данный момент мне неизвестны контрпримеры, хотя в очень коррумпированных странах можно наблюдать и то, и другое одновременно. (Спасибо Даниэлю Собралу, обратившему на это внимание.)
[4] В стране с истинно феодальной экономикой перераспределение богатства вполне может оказаться успешным, потому что там нет стартапов, которые можно было бы убить.
[5] Скорость разработки новых технологий стартапами — еще одна причина их высокой доходности. Как я объяснял в эссе «Как создавать богатство», в стартапе работа всей жизни сжимается до нескольких лет. Препятствовать этому кажется столь же глупым, как и препятствовать принятию рисков.
Спасибо Крису Андерсону, Тревору Блэквеллу, Дэну Гиффину, Джессике Ливингстон и Эвану Уильямсу за чтение черновиков этого эссе, а также Лэнгли Штайнерту, Сангаму Панту и Майку Морицу за информацию о венчурном инвестировании.