Чтобы делать что-то хорошо, это нужно любить. Мысль далеко не нова. Мы свели её к четырём словам: «Занимайся тем, что любишь». Но просто сказать это людям недостаточно. Делать то, что любишь, — штука сложная.
Сама эта идея чужда тому, чему большинство из нас учили в детстве. Когда я был ребёнком, казалось, что работа и веселье противоположны по определению. Жизнь делилась на два состояния: часть времени взрослые заставляли тебя что-то делать, и это называлось работой; остальное время ты мог делать всё, что душе угодно, и это называлось игрой. Иногда то, что заставляли делать взрослые, бывало весёлым, точно так же, как и игра порой оказывалась невесёлой — например, если ты падал и ушибался. Но за исключением этих редких аномалий, работа практически определялась как «не-веселье».
И это не казалось случайностью. Подразумевалось, что школа утомительна именно потому, что она готовит ко взрослой работе.
Мир тогда делился на две группы: взрослые и дети. Взрослые, словно проклятое племя, были обязаны работать. Дети — нет, но они должны были ходить в школу, которая являлась разбавленной версией работы, призванной подготовить нас к настоящей. Как бы сильно мы ни не любили школу, все взрослые сходились во мнении, что взрослая работа хуже и что нам ещё повезло.
Учителя, в частности, казалось, безоговорочно верили в то, что работа не приносит радости. И неудивительно: для большинства из них она и правда радостью не была. Почему нам приходилось зубрить столицы штатов вместо игры в вышибалы? По той же причине, по которой им приходилось присматривать за оравой детей вместо того, чтобы валяться на пляже. Нельзя было просто делать то, что хочется.
Я не утверждаю, что маленьким детям нужно позволять делать всё, что заблагорассудится. Возможно, их приходится заставлять выполнять определённые вещи. Но если мы заставляем детей заниматься скучными делами, разумно было бы сказать им, что занудство — не определяющее свойство работы, и что причина, по которой они сейчас занимаются скучными вещами, заключается в том, чтобы позже они могли заниматься вещами более интересными. [1]
Однажды, когда мне было лет 9 или 10, отец сказал мне, что я могу стать кем угодно, когда вырасту, лишь бы мне это нравилось. Я запомнил это именно потому, что слова показались мне такой нелепостью. Это было похоже на совет пользоваться сухой водой. Что бы он ни имел в виду, я точно не думал, будто работа может буквально приносить удовольствие — такое же, как игра. Мне потребовались годы, чтобы это осознать.
Профессии
К старшим классам на горизонте замаячила перспектива настоящей работы. Иногда взрослые приходили рассказать нам о своей работе, или мы ходили смотреть на них за делом. Всегда подразумевалось, что им нравится то, чем они занимаются. Оглядываясь назад, я думаю, что одному из них это и вправду нравилось: пилоту частного самолёта. Но вот насчёт управляющего банком я сильно сомневаюсь.
Главная причина, по которой все они вели себя так, будто любят свою работу, вероятно, заключалась в условности высшего среднего класса: так положено. Сказать, что ты презираешь свою работу, было бы не просто вредно для карьеры, но и грубым нарушением приличий.
Почему принято притворяться, будто тебе нравится то, что ты делаешь? Первое предложение этого эссе всё объясняет. Если для того, чтобы делать что-то хорошо, нужно это любить, то самым успешным людям непременно будет нравиться их дело. Отсюда и берётся эта традиция высшего среднего класса. Точно так же, как дома по всей Америке заставлены стульями, которые сами владельцы того не ведая считают образцом вкуса, хотя это копии в n-ной степени стульев, созданных 250 лет назад для французских королей, так и общепринятые взгляды на работу являются — без ведома их носителей — копиями в n-ной степени взглядов людей, совершивших великие дела.
Какой рецепт отчуждения! К тому возрасту, когда пора задуматься о том, чем хотелось бы заниматься, большинству детей уже основательно запудрили мозги насчёт идеи любви к своей работе. Школа приучила их считать труд неприятной обязанностью. Говорят, что иметь работу — ещё более тяжкое бремя, чем учёба в школе. И в то же время все взрослые заявляют, что любят своё дело. Нельзя винить детей за мысли: «Я не такой, как эти люди; я не приспособлен к этому миру».
На самом деле им сказали три неправды: то, к чему их приучили относиться как к труду в школе, не является настоящей работой; взрослая работа вовсе (не обязательно) хуже учёбы в школе; и многие взрослые вокруг врут, когда говорят, что любят то, что делают.
Самыми опасными лжецами могут оказаться собственные родители ребёнка. Если вы берётесь за скучную работу, чтобы обеспечить семье высокий уровень жизни, как поступают очень многие, вы рискуете заразить своих детей идеей о том, что работа скучна. [2] Возможно, детям в этом конкретном случае пошло бы на пользу, если бы родители были менее бескорыстны. Родитель, подающий пример искренней любви к своей работе, мог бы принести детям больше пользы, чем дорогой дом. [3]
Только в колледже представление о работе наконец освободилось у меня от идеи заработка на жизнь. Тогда важным вопросом стало не то, как заработать денег, а над чем работать. В идеале эти вещи совпадали, но некоторые впечатляющие крайние случаи (как Эйнштейн в патентном бюро) доказывали, что это не одно и то же.
Определение работы теперь заключалось в том, чтобы внести какой-то оригинальный вклад в мир и попутно не умереть с голоду. Однако из-за многолетней привычки моё представление о работе всё ещё содержало изрядную долю страданий. Казалось, что работа всё ещё требует строгой дисциплины, потому что только трудные задачи приносят грандиозные результаты, а трудные задачи буквально не могут быть в удовольствие. Конечно же, нужно заставлять себя работать над ними.
Если вы думаете, что что-то непременно должно приносить боль, вы с меньшей вероятностью заметите, что делаете это неправильно. Примерно так можно описать мой опыт учёбы в аспирантуре.
Границы
Насколько сильно вам должно нравиться то, что вы делаете? Пока вы этого не поймёте, вы не будете знать, когда прекратить поиски. И если вы, как большинство людей, недооцените эту планку, вы, скорее всего, прекратите искать слишком рано. Вы закончите тем, что займётесь чем-то, выбранным за вас родителями, или жаждой наживы, или престижем — либо чистой инерцией.
Вот верхняя граница: «занимайся тем, что любишь» не означает «делай то, чем тебе больше всего хотелось бы заняться прямо в эту секунду». Даже у Эйнштейна, вероятно, бывали моменты, когда ему хотелось выпить чашечку кофе, но он говорил себе, что сначала нужно закончить то, над чем он работает.
Раньше меня приводили в замешательство рассказы о людях, которые настолько любили своё дело, что ни за что на свете не предпочли бы ему ничего другого. Мне казалось, что нет такой работы, которая нравилась бы мне до такой степени. Если бы передо мной стоял выбор: (а) провести следующий час, работая над чем-то, или (б) перенестись в Рим и провести этот час, гуляя по городу, — нашлась бы хоть какая-то работа, которую я предпочёл бы? Честно говоря, нет.
Но факт в том, что практически любой человек в любой момент времени предпочёл бы покачиваться на волнах в Карибском море, заниматься сексом или есть вкусную еду, чем ломать голову над трудными задачами. Правило «делай то, что любишь» предполагает определённую дистанцию во времени. Оно означает не «делай то, что сделает тебя счастливейшим прямо в эту секунду», а «делай то, что принесёт тебе наибольшее счастье на более длительном отрезке — скажем, за неделю или месяц».
Непродуктивные удовольствия со временем приедаются. Через какое-то время валяться на пляже надоедает. Если вы хотите сохранять ощущение счастья, вам необходимо чем-то заниматься.
В качестве нижней границы: работа должна нравиться вам больше любого непродуктивного удовольствия. Вам должно нравиться то, что вы делаете, настолько, чтобы сама концепция «свободного времени» казалась ошибочной. Что не означает, будто вы обязаны работать круглые сутки. Человек может работать лишь до определённого предела, пока не устанет и не начнёт лажать. Тогда хочется переключиться на что-то другое — даже на что-то совершенно бессмысленное. Но вы не рассматриваете это время как приз, а время, проведённое за работой, — как муку, которую вы терпите, чтобы его заслужить.
Я устанавливаю нижнюю границу именно здесь из чисто практических соображений. Если работа не является вашим любимым занятием, у вас возникнут ужасные проблемы с прокрастинацией. Придётся заставлять себя работать, а когда прибегаешь к насилию над собой, результаты выходят ощутимо хуже.
Чтобы быть счастливым, на мой взгляд, нужно заниматься делом, которое не просто приносит удовольствие, но и вызывает у вас восхищение. Нужно, чтобы в конце вы могли сказать: «Ого, а ведь это чертовски круто». Это не значит, что вы обязательно должны что-то производить руками. Если вы научитесь летать на дельтаплане или свободно говорить на иностранном языке, этого будет достаточно, чтобы вы — по крайней мере на какое-то время — сказали себе: «Ого, а ведь это здорово». Главное — должен быть некий критерий проверки, испытание.
Поэтому одна вещь, которая слегка не дотягивает до этой планки, — это, как мне кажется, чтение книг. За исключением некоторых книг по математике и точным наукам, нет никакого теста на то, насколько хорошо вы прочитали книгу, и именно поэтому простое чтение книг не воспринимается до конца как работа. Чтобы почувствовать себя продуктивным, нужно что-то сделать с тем, что вы прочитали.
Мне кажется, лучший критерий — тот, которому меня научил Джино Ли: стараться делать вещи, глядя на которые твои друзья скажут «ого». Но, вероятно, по-настоящему это начинает работать только годам к 22, потому что до этого возраста у большинства людей просто нет достаточно большой выборки, из которой можно было бы отобрать друзей.
Сирены
Чего, по моему мнению, делать не стоит, так это беспокоиться о мнении кого-либо за пределами круга ваших друзей. Не стоит гнаться за престижем. Престиж — это мнение остального мира. Зачем принимать в расчёт мнение людей, которых вы даже не знаете, если можно спросить мнение тех, чьё суждение вы уважаете? [4]
Такой совет легко давать. Следовать ему трудно, особенно в молодости. [5] Престиж похож на мощный магнит, который искажает даже ваши собственные представления о том, что вам нравится. Он заставляет вас работать не над тем, что вы любите, а над тем, что вам хотелось бы любить.
Именно это побуждает людей, например, пытаться писать романы. Им нравится читать романы. Они видят, что писатели получают Нобелевские премии. Что может быть прекраснее, думают они, чем быть романистом? Но просто любить идею быть романистом недостаточно; нужно любить сам процесс написания романов, если вы хотите преуспеть в этом деле; нужно любить сочинять искусную и замысловатую ложь.
Престиж — это просто окаменевшее вдохновение. Если вы делаете что-то достаточно хорошо, вы сами сделаете это престижным. Множество вещей, которые мы сейчас считаем престижными, поначалу были чем угодно, только не этим. На ум приходит джаз — хотя подойдёт практически любой признанный вид искусства. Так что просто делайте то, что вам нравится, а престиж приложится сам собой.
Престиж особенно опасен для амбициозных людей. Если вы хотите заставить честолюбивого человека тратить время впустую на побегушках, достаточно насадить престиж на крючок в качестве наживки. Это верный способ заставить людей выступать с докладами, писать предисловия, заседать в комитетах, возглавлять кафедры и так далее. Пожалуй, неплохим правилом было бы просто избегать любых престижных задач. Если бы они не были отстойными, не пришлось бы делать их престижными.
Точно так же, если вы в равной степени восхищаетесь двумя видами деятельности, но один из них считается более престижным, вам, пожалуй, стоит выбрать второй. Ваши суждения о том, что достойно восхищения, всегда будут слегка подвержены влиянию престижа, поэтому если оба варианта кажутся равноценными, вы, скорее всего, испытываете более искреннее восхищение к менее престижному из них.
Вторая мощная сила, сбивающая людей с пути, — это деньги. Сами по себе деньги не так уж опасны. Когда дело хорошо оплачивается, но вызывает презрение — вроде телемаркетинга, проституции или судебных исков по возмещению ущерба, — честолюбивых людей оно не прельщает. Такой работой в итоге занимаются те, кто «просто пытается заработать на жизнь». (Совет: избегайте любой сферы, где занятые в ней люди говорят такую фразу.) Опасность возникает тогда, когда деньги соединяются с престижем — как, скажем, в корпоративном праве или медицине. Сравнительно надёжная и обеспеченная карьера с гарантированным базовым престижем — это опасный соблазн для молодого человека, который ещё не успел толком задуматься о том, что ему действительно по душе.
Проверка того, любят ли люди своё дело, заключается в том, стали бы они заниматься им бесплатно — даже если бы ради заработка на жизнь им приходилось работать на другой работе. Сколько корпоративных юристов продолжали бы делать то же самое бесплатно, в свободное время, подрабатывая днём официантами, чтобы прокормить себя?
Этот тест особенно полезен при выборе между различными областями академической деятельности, поскольку в этом отношении дисциплины сильно различаются. Большинство хороших математиков занимались бы математикой, даже если бы не существовало должностей профессоров математики, тогда как на факультетах на другом конце спектра главным двигателем является именно наличие преподавательских ставок: люди скорее предпочтут быть профессорами литературы, чем работать в рекламных агентствах, а публикация статей — это способ выдержать конкуренцию за такие места. Математика существовала бы и без математических кафедр, но именно существование студентов-филологов и, следовательно, рабочих мест для их обучения порождает на свет тысячи этих занудных статей о гендере и идентичности в романах Конрада. Никто не занимается подобными вещами ради собственного удовольствия.
Советы родителей, как правило, будут смещены в сторону денег. Можно с уверенностью утверждать: студентов, мечтающих стать писателями, чьи родители хотят, чтобы они стали врачами, гораздо больше, чем тех, кто мечтает стать врачом при родителях, желающих видеть их романистами. Дети считают своих родителей «меркантильными». Не обязательно. Все родители склонны проявлять больше осторожности по отношению к детям, чем к себе самим, просто потому, что в роли родителей они разделяют риски в большей степени, чем награды. Если ваш восьмилетний сын полезет на высокое дерево, а дочь-подросток решит встречаться с местным хулиганом, вы не разделите с ними захватывающих эмоций, но если сын сорвётся, а дочь забеременеет, расхлёбывать последствия придётся вам.
Дисциплина
С такими мощными силами, сбивающими с толку, неудивительно, что нам так трудно понять, над чем нам на самом деле нравится работать. Большинство людей обречены ещё в детстве, когда усвоили аксиому «работа = боль». Из тех, кто избежал этой участи, почти все разбиваются о скалы престижа или денег. Скольким вообще удаётся найти дело, над которым им нравится работать? Может быть, нескольким сотням тысяч из миллиардов.
Найти любимую работу трудно; должно быть так, раз это удаётся столь немногим. Поэтому не недооценивайте эту задачу. И не расстраивайтесь, если пока не преуспели. На самом деле, если вы признаётесь себе, что неудовлетворены, вы уже на шаг впереди большинства людей, которые всё ещё пребывают в отрицании. Если вас окружают коллеги, утверждающие, что получают удовольствие от работы, которую вы находите омерзительной, велика вероятность, что они лгут сами себе. Не обязательно, но скорее всего.
Хотя великие свершения требуют меньше дисциплины, чем принято думать — ведь способ добиться великих результатов заключается в том, чтобы найти занятие, которое нравится настолько, что вам не нужно себя принуждать, — сам поиск любимой работы обычно требует строгой дисциплины. Некоторым счастливчикам уже в 12 лет дано понять, чем они хотят заниматься, и они просто скользят вперёд, будто по рельсам. Но это, кажется, исключение. Гораздо чаще люди, создающие выдающиеся вещи, проходят карьерный путь с траекторией мячика для пинг-понга. Они поступают учиться специальности А, бросают её и идут работать по направлению Б, а затем становятся знаменитыми благодаря В, занявшись им попутно в качестве хобби.
Иногда метания от одного вида деятельности к другому — признак кипучей энергии, а иногда — симптом лени. Вы бросаете начатое или смело прокладываете новую тропу? Зачастую вы и сами не можете сказать наверняка. Многие из тех, кто позже совершит великие дела, на ранних порах, пытаясь найти свою нишу, производят впечатление полных неудачников.
Существует ли проверка, позволяющая оставаться честным с самим собой? Один из способов — стараться делать хорошо любую работу, которой вы заняты, даже если она вам не по душе. Тогда вы по крайней мере будете знать, что не используете недовольство как оправдание собственной лени. И, что, пожалуй, ещё важнее, вы выработаете привычку делать вещи качественно.
Другой полезный тест: всегда производите продукт. Например, если у вас есть основная работа, к которой вы не относитесь серьёзно, потому что планируете стать писателем, — выдаёте ли вы результат? Пишете ли вы страницы художественного текста, пусть даже плохого? Пока вы производите результат, вы знаете, что не просто используете туманный образ великого романа, который когда-нибудь напишете, как опиум для самоуспокоения. Этот образ будет заслонять вполне осязаемый, полный недостатков текст, который вы пишете на самом деле.
Правило «всегда производи результат» — это ещё и эвристика для поиска любимого дела. Если вы подчините себя этому ограничению, оно автоматически начнёт отталкивать вас от того, над чем, как вам кажется, вам положено работать, в сторону того, что вам действительно нравится. Принцип «всегда производи результат» отыщет дело вашей жизни точно так же, как вода под действием гравитации находит течь в вашей крыше.
Разумеется, понимание того, над чем вам нравится работать, ещё не означает, что вам доведётся этим заниматься. Это совершенно отдельный вопрос. И если вы амбициозны, вам нужно держать их порознь: необходимо делать сознательное усилие, чтобы представления о том, чего вы хотите, не осквернялись мыслями о том, что кажется возможным. [6]
Разделять их мучительно, потому что мучительно наблюдать пропасть между ними. Поэтому большинство людей заранее снижают планку ожиданий. Например, если спросить случайных прохожих на улице, хотели бы они уметь рисовать как Леонардо, большинство наверняка ответит что-то вроде: «Ой, я совсем не умею рисовать». Это скорее декларация намерений, чем констатация факта; это означает: «Я даже пробовать не стану». Потому что правда в том, что если взять случайного прохожего и каким-то образом заставить его следующие двадцать лет трудиться над рисованием с максимальной отдачей, он продвинется поразительно далеко. Но это потребовало бы колоссального морального напряжения; это означало бы необходимость изо дня в день годами смотреть неудаче прямо в глаза. И потому, чтобы защитить себя, люди говорят: «Я не умею».
Ещё одна похожая расхожая фраза гласит, что не каждый может заниматься любимым делом — мол, кто-то же должен делать неприятную работу. Серьёзно? И как же вы их заставите? В США единственный механизм принуждения людей к неприятной работе — это воинский призыв, а к нему не прибегали уже более 30 лет. Всё, что мы можем сделать, — это стимулировать людей выполнять неприятную работу с помощью денег и престижа.
Если же люди всё равно отказываются что-то делать, обществу, кажется, просто приходится обходиться без этого. Так произошло с домашней прислугой. На протяжении тысячелетий это был классический пример работы, которую «кто-то же должен делать». И всё же к середине двадцатого века прислуга в богатых странах практически исчезла, и богачам просто пришлось с этим смириться.
Так что, хотя какие-то обязанности и могут быть неизбежными, весьма вероятно, что любой, кто утверждает это о конкретной профессии, заблуждается. Большинство неприятных работ были бы либо автоматизированы, либо просто заброшены, не найдись желающих их выполнять.
Два пути
Однако есть и другое толкование фразы «не каждый может делать то, что любит», и оно, увы, слишком правдиво. Человеку нужно зарабатывать на жизнь, а получать деньги за любимое дело бывает непросто. К этой цели ведут два пути:
Органический путь: по мере роста профессионального веса постепенно увеличивать долю тех обязанностей, которые вам нравятся, за счёт сокращения тех, что неприятны.
Путь двух работ: заниматься тем, что не нравится, ради заработка, чтобы иметь возможность работать над тем, что любишь.
Органический путь встречается чаще. Он естественным образом складывается у каждого, кто делает своё дело хорошо. Молодой архитектор вынужден браться за любые заказы, которые удаётся найти, но если он преуспеет, то со временем сможет выбирать проекты на свой вкус. Недостаток этого пути в том, что он медленный и ненадёжный. Даже пожизненный профессорский контракт не даёт подлинной свободы.
Путь двух работ имеет несколько разновидностей в зависимости от того, сколько времени вы отдаёте заработку за один присест. На одном полюсе находится так называемая дневная работа (day job), когда вы отрабатываете положенные часы ради денег, а любимым делом занимаетесь на досуге. На другом полюсе — вы вкалываете до тех пор, пока не заработаете достаточно, чтобы больше никогда не думать о деньгах.
Путь двух работ менее популярен, чем органический, поскольку требует осознанного выбора. Он и более опасен. Жизнь с возрастом становится дороже, поэтому очень легко втянуться и проработать на доходной должности дольше, чем вы планировали. Хуже того, всё, над чем вы работаете, меняет вас. Если слишком долго заниматься нудными вещами, это размягчит вам мозги. А самые высокооплачиваемые работы опаснее всего, потому что они требуют полной отдачи.
Преимущество пути двух работ в том, что он позволяет перепрыгивать через препятствия. Ландшафт возможных профессий не плоский; между различными видами деятельности высятся стены разной высоты. [7] Уловка с максимизацией любимых аспектов работы может помочь вам перебраться из архитектуры в промышленный дизайн, но вряд ли — в музыку. Если же вы зарабатываете деньги на одном поприще, а затем занимаетесь другим, у вас больше свободы выбора.
Какой путь выбрать? Это зависит от того, насколько твердо вы уверены в своих желаниях, насколько легко переносите чужие приказы, к какой степени риска готовы и каковы шансы, что кто-то (при вашей жизни) станет платить за то, чем вы хотите заниматься. Если вы уверены в общем направлении и за это людям свойственно платить, вам, вероятно, лучше пойти по органическому пути. Но если вы ещё не знаете, над чем хотите работать, или терпеть не можете подчиняться, можно попробовать путь двух работ — если вам по силам такой уровень риска.
Не спешите с решением. Дети, которые рано определились с выбором, производят сильное впечатление — словно они решили сложную задачку по математике быстрее остальных. Ответ у них, безусловно, есть, но велики шансы, что он неверный.
Моя знакомая, весьма успешный врач, постоянно жалуется на свою работу. Когда абитуриенты медицинских вузов просят у неё совета, ей хочется встряхнуть их за плечи и закричать: «Не делайте этого!» (Но она никогда так не делает.) Как она оказалась в этой ловушке? Она захотела стать врачом ещё в старших классах школы. И она настолько амбициозна и целеустремлённа, что преодолела все препятствия на этом пути — включая, к сожалению, и собственную нелюбовь к этой профессии.
Теперь её жизнь подчинена выбору, сделанному когда-то школьницей.
В юности нам внушают мысль, будто перед каждым важным выбором у нас будет достаточно информации для его принятия. Но с работой всё обстоит совершенно иначе. Определяясь с призванием, приходится действовать в условиях чудовищного дефицита информации. Даже в университете трудно составить представление о том, что представляют собой разные профессии. В лучшем случае удастся пройти пару стажировок, однако далеко не везде есть стажировки, да и те, что есть, дают о профессии не больше представления, чем подача мячей помогает научиться играть в бейсбол.
В проектировании жизни, как и в создании большинства других вещей, лучшие результаты достигаются при использовании гибких материалов. Поэтому, пока вы твёрдо не уверены в своих желаниях, лучшим решением может стать выбор сферы, способной развернуться как в органическую карьеру, так и в сценарий двух работ. Наверное, это отчасти повлияло на то, почему я в своё время выбрал компьютеры. Вы можете стать профессором, или сколотить приличное состояние, или трансформировать эти навыки в бесчисленное множество других занятий.
Кроме того, на первых порах разумно искать работу, позволяющую заниматься множеством самых разных задач, чтобы быстрее понять суть различных профессий. И наоборот: крайний вариант пути двух работ опасен тем, что он почти ничего не сообщает вам о ваших истинных вкусах. Если вы десять лет будете усердно трудиться трейдером облигаций в надежде бросить всё и писать романы, скопив достаточно денег, что произойдёт, когда вы уволитесь и внезапно обнаружите, что писать романы вам на самом деле совсем не нравится?
Большинство людей скажут: «Мне бы такие проблемы. Дайте мне миллион долларов, а уж с тем, что делать, я как-нибудь разберусь». Но это труднее, чем кажется. Ограничения придают форму нашей жизни. Уберите их — и большинство людей потеряют ориентиры: посмотрите, что происходит с победителями лотерей или внезапными наследниками. Как бы люди ни уверяли себя в стремлении к финансовой стабильности, самые счастливые из них — не те, у кого есть деньги, а те, кто любит своё дело. Так что жизненный план, сулящий свободу ценой утраты понимания того, что с ней делать, может оказаться далеко не столь привлекательным, как кажется.
Какой бы путь вы ни выбрали, приготовьтесь к борьбе. Найти любимое дело очень трудно. Большинству это не удаётся. Даже если у вас получится, редко кому удаётся свободно заниматься тем, чем хочется, раньше тридцати или сорока лет. Но если вы видите перед собой цель, вероятность дойти до неё гораздо выше. Если вы знаете, что работу можно любить, вы уже на финишной прямой, а если знаете, какую именно работу любите, то вы практически у цели.
Примечания
[1] В настоящее время мы поступаем наоборот: когда мы заставляем детей выполнять скучную работу, вроде тренировочных упражнений по арифметике, вместо того чтобы честно признать, что это скучно, мы пытаемся замаскировать её внешними украшательствами.
[2] Один отец рассказал мне о похожем явлении: он поймал себя на том, что скрывает от семьи, насколько ему нравится его работа. Когда ему хотелось пойти поработать в субботу, ему было проще сказать, что он «должен» это сделать по какой-то причине, чем признаться, что он предпочитает поработать, а не остаться с ними дома.
[3] Нечто подобное происходит с пригородами. Родители переезжают в пригороды, чтобы растить детей в безопасной среде, но пригороды настолько унылы и искусственны, что к пятнадцати годам дети убеждены, будто весь мир невероятно скучен.
[4] Я не утверждаю, что друзья должны быть единственной аудиторией вашей работы. Чем большему числу людей вы можете помочь, тем лучше. Но друзья должны быть вашим компасом.
[5] Дональд Холл говорил, что начинающие молодые поэты напрасно так одержимы публикациями. Но представьте себе, что значит для 24-летнего опубликовать стихотворение в The New Yorker. Теперь для людей, которых он встречает на вечеринках, он настоящий поэт. На самом деле он не стал ни лучше, ни хуже, чем был прежде, но для такой ничего не смыслящей публики одобрение официального авторитета решает всё. Так что проблема сложнее, чем кажется Холлу. Причина, по которой молодёжь так печётся о престиже, заключается в том, что люди, на которых они хотят произвести впечатление, не слишком разборчивы.
[6] Это изоморфно принципу, согласно которому не следует позволять представлениям о том, как всё устроено на самом деле, смешиваться с тем, какими вам хотелось бы видеть вещи. Большинство людей допускает их совершенно беспорядочное смешение. Не ослабевающая популярность религии — самый наглядный тому показатель.
[7] Более точной метафорой было бы сказать, что граф профессий не слишком связен.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Дэну Фридману, Саре Харлин, Джессике Ливингстон, Джеки Макдоноу, Роберту Моррису, Питеру Норвигу, Дэвиду Слу и Аарону Шварцу за прочтение черновиков этого эссе.