(В основе этого эссе лежат выступления на конференциях Usenix 2006 и Railsconf 2006.)
Пару лет назад мы с моим другом Тревором пошли посмотреть на гараж Apple. Когда мы стояли там, он сказал, что в детстве, живя в Саскачеване, он поражался тому, какая же самоотверженность требовалась от Джобса и Возняка, чтобы работать в гараже.
«Они же там наверняка жутко мерзли!»
Это одно из скрытых преимуществ Калифорнии: мягкий климат означает наличие большого количества маргинального, периферийного пространства. В холодных краях это маргинальное пространство срезается. Граница между улицей и домом там куда жестче, и лишь проекты, официально одобренные — организациями, родителями, женами или хотя бы самим собой, — получают нормальное теплое помещение. Это повышает энергию активации для новых идей. Нельзя просто так взять и мастерить что-то ради забавы. Приходится оправдывать свое занятие.
Некоторые из самых известных компаний Кремниевой долины начинались в гаражах: Hewlett-Packard в 1938 году, Apple в 1976-м, Google в 1998-м. В случае с Apple гаражная история отчасти является городской легендой. Воз говорит, что они там разве что собрали несколько компьютеров, а вся реальная разработка Apple I и Apple II велась в его квартире или в его закутке в HP. [1] По-видимому, даже для пиарщиков Apple это было чересчур маргинально.
По общепринятым меркам Джобс и Возняк и сами были маргиналами. Они, конечно, были умны, но на бумаге их резюме вряд ли выглядело привлекательно. На тот момент они были парой недоучившихся студентов с тремя годами высшего образования на двоих, да вдобавок еще и хиппи. Их предыдущий деловой опыт сводился к созданию «синих коробочек» (blue boxes) для взлома телефонной сети — бизнесу с редкой отличительной чертой: он был одновременно незаконным и неприбыльным.
Аутсайдеры
Сегодня стартап, работающий в гараже в Кремниевой долине, ощущал бы себя частью благородной традиции — вроде поэта на мансарде или художника, которому нечем отапливать мастерскую и поэтому приходится носить берет в помещении. Но в 1976 году это вовсе не казалось крутым. Мир еще не осознал, что запуск компьютерной компании относится к той же категории, что и труд писателя или художника. Да и не относился до этого: лишь в предшествующие пару лет резкое падение стоимости «железа» позволило аутсайдерам вступить в соревнование.
В 1976 году все смотрели на компанию, работающую из гаража, свысока — включая самих основателей. Одним из первых действий Джобса, как только у них появились деньги, была аренда офиса. Он хотел, чтобы Apple выглядела настоящей компанией.
У них уже было то, чего нет почти ни у одной настоящей компании: потрясающе спроектированный продукт. Казалось бы, им следовало быть более уверенными в себе. Но я общался со множеством основателей стартапов, и так происходит всегда. Они создали то, что перевернет мир, и при этом переживают из-за какой-нибудь ерунды вроде отсутствия приличных визиток.
Именно этот парадокс я и хочу исследовать: великие новые вещи часто приходят с обочины, с периферии, и все же на людей, которые их открывают, все смотрят свысока — в том числе и они сами.
Мысль о том, что новое рождается на периферии, не нова. Я хочу изучить ее внутреннее устройство. Почему великие идеи приходят с обочины? Что это за идеи? И можем ли мы как-то поспособствовать этому процессу?
Инсайдеры
Одна из причин, по которой так много хороших идей рождается на периферии, заключается просто в том, что эта периферия огромна. Аутсайдеров всегда должно быть больше, чем инсайдеров, если слово «инсайдер» вообще имеет смысл. Если число аутсайдеров колоссально, всегда будет казаться, будто от них исходит множество идей, даже если в расчете на душу населения их мало. Но я считаю, что дело не только в этом. Быть инсайдером сопряжено с реальными недостатками, и в некоторых видах деятельности они могут перевешивать преимущества.
Представьте, к примеру, что случилось бы, реши правительство заказать кому-нибудь написание официального Великого американского романа. Сначала разразился бы грандиозный идеологический спор о том, кого выбрать. Большинство лучших писателей отсеялись бы за оскорбление той или иной стороны. Из оставшихся те, кто поумнее, отказались бы от такой работы, так что осталась бы горстка людей с неподходящими амбициями. Комитет выбрал бы автора в зените славы — то есть человека, чьи лучшие работы уже позади, — и вручил бы ему проект вместе с ворохом бесплатных советов о том, как книга должна в позитивном ключе отображать силу и многообразие американского народа и так далее, и тому подобное.
Несчастный писатель сел бы за работу с огромным грузом ожиданий на плечах. Не желая провалить столь публичный правительственный заказ, он стал бы перестраховываться. Книга непременно должна внушать уважение, а верный способ добиться этого — сделать ее трагедией. Чтобы заставить аудиторию смеяться, нужно постараться, но если вы убиваете персонажей, люди чувствуют себя обязанными отнестись к вам серьезно. А как всем известно, Америка плюс трагедия равно Гражданская война — стало быть, именно о ней и должна быть книга. Когда двенадцать лет спустя роман наконец был бы закончен, он представлял бы собой 900-страничный пастиш из уже существующих популярных произведений — что-то вроде «Унесенных ветром», скрещенных с «Корнями». Однако благодаря объему и шумихе книга стала бы бестселлером на пару месяцев, пока ее не сбросила бы с пьедестала автобиография ведущего какого-нибудь ток-шоу. По книге сняли бы фильм и благополучно забыли, за исключением самых язвительных критиков, для которых она стала бы синонимом фальшивки, вроде Milli Vanilli или «Поля битвы: Земля».
Возможно, я немного увлекся с этим примером. И все же, разве не развивался бы подобный проект именно по такому сценарию на каждом шагу? У правительства хватает ума не лезть в написание романов, но в других областях, где у него есть естественная монополия — таких как могильники ядерных отходов, авианосцы и смена политических режимов, — можно найти массу проектов, изоморфных этому, и уж точно немало куда менее успешных.
Этот небольшой мысленный эксперимент высвечивает некоторые недостатки инсайдерских проектов: отбор неподходящих людей, раздутый масштаб, неспособность рисковать, потребность казаться серьезным, груз ожиданий, власть корыстных интересов, неразборчивая аудитория и, пожалуй, самое опасное — склонность превращать такую работу в повинность, а не в удовольствие.
Тесты
Мир, разделенный на аутсайдеров и инсайдеров, предполагает наличие некоего теста для их различения. И беда большинства тестов, используемых для отбора элиты, в том, что пройти их можно двумя путями: либо хорошо уметь делать то, что они пытаются измерить, либо хорошо уметь взламывать сам тест.
Поэтому первый вопрос, который стоит задать о той или иной области, — насколько честны в ней тесты, ведь это объясняет, что значит быть аутсайдером. Это подскажет вам, насколько можно доверять собственной интуиции, когда вы не согласны с авторитетами, стоит ли идти проторенными дорожками, чтобы самому стать одним из них, и, возможно, хотите ли вы вообще работать в этой области.
Тесты сложнее всего взломать тогда, когда существуют стабильные стандарты качества, а люди, проводящие проверку, искренне заботятся о ее чистоте. Например, прием в аспирантуру (PhD) по точным и естественным наукам достаточно честен. Профессора берут поступивших к себе в качестве аспирантов, поэтому они очень стараются выбрать лучших, и у них есть приличный объем данных для оценки. В то время как вступительные испытания на бакалавриат, похоже, поддаются взлому гораздо легче.
Один из способов определить, есть ли в области стабильные стандарты, — это степень пересечения между ведущими практиками и теми, кто преподает этот предмет в университетах. На одном конце шкалы находятся такие дисциплины, как математика и физика, где почти все преподаватели входят в число лучших практиков. Посередине — медицина, юриспруденция, история, архитектура и компьютерные науки, где таких много. В самом низу — бизнес, литература и изобразительное искусство, где преподаватели и ведущие практики почти не пересекаются. Именно этот край шкалы и порождает фразы вроде «кто не умеет, тот учит».
К слову, эта шкала может пригодиться при выборе специальности в университете. Когда я учился в колледже, считалось, что нужно изучать то, что тебе наиболее интересно. Но оглядываясь назад, понимаешь: вероятно, лучше изучать умеренно интересный предмет у того, кто в нем хорош, чем захватывающе интересный — у того, кто в нем плох. Часто можно услышать, что в колледже не стоит брать бизнес в качестве основной специальности, но на самом деле это частный случай более общего правила: не учитесь у тех преподавателей, которые сами плохи в своем предмете.
Насколько вам следует переживать из-за того, что вы аутсайдер, зависит от качества инсайдеров. Если вы математик-любитель и думаете, что решили знаменитую открытую проблему, лучше вернитесь назад и перепроверьте. Когда я учился в аспирантуре, один мой друг с математического факультета занимался тем, что отвечал людям, присылавшим доказательства Великой теоремы Ферма и тому подобное, и едва ли он видел в этом ценный источник идей — скорее уж это напоминало дежурство на телефоне доверия психиатрической службы. В то же время, если то, что вы пишете, отличается от того, чем интересуются профессора литературы, это не обязательно плохо.
Анти-тесты
Там, где метод отбора элиты насквозь коррумпирован, большинство стоящих людей окажутся аутсайдерами. В искусстве, например, образ бедного, непризнанного гения — это не просто один из возможных образов великого творца, это образ стандартный. Я, к слову, не утверждаю, что он верен, но весьма показательно, насколько прочно он закрепился. В математике или медицине подобное клеймо просто не прижилось бы. [2]
Будучи достаточно порочным, тест превращается в анти-тест, отсеивая тех людей, которых он должен был бы отбирать, вынуждая их делать вещи, на которые пойдут только неподходящие кандидаты. Популярность в старших классах, похоже, как раз такой тест. Во взрослом мире полно подобных примеров. Например, продвижение по иерархической лестнице в среднестатистической крупной компании требует такого внимания к подковерным интригам, на которое мало кто из мыслящих людей согласится тратить силы. [3] Кто-то вроде Билла Гейтса может вырастить компанию под собой, но трудно представить, чтобы у него хватило терпения карабкаться по корпоративной лестнице в General Electric — или, собственно, в Microsoft.
Если задуматься, это довольно странно, ведь школы, живущие по законам «Повелителя мух», и забюрократизированные компании являются вариантами по умолчанию. Наверное, многие люди переходят из одной среды в другую и так никогда и не понимают, что не весь мир устроен подобным образом.
Я думаю, в этом кроется одна из причин, почему крупные компании так часто оказываются застигнуты стартапами врасплох. Люди в больших компаниях не осознают, до какой степени они живут в среде, представляющей собой один большой непрерывный тест на совершенно неподходящие качества.
Если вы аутсайдер, ваши лучшие шансы победить инсайдеров лежат, очевидно, в тех областях, где порочные тесты отбирают бездарную элиту. Но тут есть подвох: если тесты испорчены, ваша победа не будет признана — по крайней мере, при вашей жизни. Возможно, вам кажется, что вам это и не нужно, но история подсказывает: работать в областях с порочными тестами опасно. Вы можете победить инсайдеров, но в абсолютном масштабе создать менее качественные вещи, чем могли бы в более честной сфере.
Стандарты в искусстве, к примеру, в первой половине XVIII века были почти столь же испорчены, как и сегодня. Это была эпоха тех самых слащавых идеализированных портретов графинь с комнатными собачками. Шарден решил пренебречь всем этим и писать обыденные вещи такими, какими он их видел. Сегодня он считается лучшим художником того периода — и все же он не ровня Леонардо, Беллини или Мемлингу, у каждого из которых был дополнительный стимул в виде честных стандартов.
Однако участвовать в сомнительном состязании может иметь смысл, если за ним следует другое, некоррумпированное. Например, имеет смысл конкурировать с компанией, которая способна потратить на маркетинг больше вас, если только вы сможете дожить до следующего раунда, когда клиенты начнут сравнивать ваши реальные продукты. Точно так же не стоит падать духом из-за сравнительно порочного теста при поступлении в колледж, потому что сразу за ним следуют тесты, которые гораздо труднее взломать. [4]
Риск
Даже в сфере с честными тестами у аутсайдера все равно есть преимущества. Самое очевидное из них заключается в том, что аутсайдерам нечего терять. Они могут идти на риск, и если потерпят неудачу — ну и что? Мало кто вообще это заметит.
Заслуженные же деятели, напротив, придавлены грузом собственного авторитета. Авторитет подобен парадному костюму: он производит впечатление не на тех людей и сковывает того, кто его носит.
Аутсайдерам следует осознать, какое преимущество у них есть. Возможность рисковать невероятно ценна. Все слишком дорожат безопасностью — как неизвестные новички, так и признанные мэтры. Никто не хочет выглядеть глупо. Но уметь выглядеть глупо — очень полезно. Если большинство ваших идей не кажутся дурацкими, вы, вероятно, ведете себя слишком консервативно. Вы не прощупываете границы проблемы.
Лорд Актон говорил, что о таланте человека следует судить по его лучшим проявлениям, а о характере — по худшим. Например, если вы написали одну великую книгу и десять плохих, вы все равно считаетесь великим писателем — или, как минимум, более выдающимся писателем, чем тот, кто написал одиннадцать просто неплохих. В то же время, если вы большую часть времени являетесь тихим, законопослушным гражданином, но изредка кого-нибудь расчленяете и закапываете на заднем дворе, то вы — плохой человек.
Почти все совершают ошибку, воспринимая идеи так, будто они свидетельствуют о характере, а не о таланте, — словно глупая идея делает глупым вас самого. За нами стоит огромный пласт традиций, советующих перестраховаться. «И глупец, когда молчит, может показаться мудрым», — гласит Ветхий Завет (Притчи 17:28).
Что ж, возможно, для кучки пастухов в Палестине бронзового века это был отличный совет. В тех условиях консерватизм был вопросом выживания. Но времена изменились. Быть может, придерживаться Ветхого Завета в вопросах политики все еще разумно, однако в материальном плане в мире стало куда больше переменных состояний. Традиция уже не служит надежным ориентиром — не только потому, что все меняется быстрее, но и потому, что пространство возможностей стало колоссальным. Чем сложнее становится мир, тем ценнее готовность выглядеть дураком.
Делегирование
И все же, чем успешнее становятся люди, тем больше шишек на них сыплется в случае ошибки — или даже видимости ошибки. В этом отношении, как и во многих других, видные деятели оказываются пленниками собственного успеха. Поэтому лучший способ понять преимущества аутсайдера — взглянуть на недостатки положения инсайдера.
Если спросить видных, преуспевающих людей, что не так с их жизнью, первое, на что они пожалуются, — это нехватка времени. Один мой друг из Google занимает там довольно высокий пост и пришел в компанию задолго до ее выхода на биржу. Иными словами, сейчас он достаточно богат, чтобы вообще не работать. Я спросил его, может ли он по-прежнему терпеть рутину работы по найму, когда в ней больше нет необходимости. И он ответил, что никакой рутины, в общем-то, и нет, кроме — и при этих словах у него появился тоскливый взгляд — того, что ему приходит так много писем.
Людям с положением кажется, будто каждый хочет откусить от них кусочек. Эта проблема настолько распространена, что те, кто лишь притворяется важными персонами, делают это, изображая крайнюю перегруженность.
Жизнь видных людей подчиняется строгому расписанию, а это вредно для размышлений. Одно из величайших преимуществ аутсайдера — длинные, ничем не прерываемые отрезки времени. Вот что я помню об аспирантуре: казалось бы, бесконечные запасы времени, которые я тратил на переживания о диссертации — но не на ее написание. Неизвестность похожа на здоровую пищу: возможно, она и неприятна на вкус, но полезна для вас. В то время как слава похожа на алкоголь, вырабатываемый при брожении: достигая определенной концентрации, он убивает дрожжи, которые его породили.
На дефицит времени преуспевающие люди обычно реагируют тем, что превращаются в руководителей. У них нет времени на работу. Их окружают младшие сотрудники, которым они должны помогать или которыми должны руководить. Очевидное решение — поручить работу этим младшим сотрудникам. Кое-что хорошее действительно рождается таким путем, но есть задачи, для которых этот подход работает плохо: те, где полезно держать все в одной голове.
К примеру, недавно выяснилось, что знаменитый мастер по стеклу Дейл Чихули на самом деле не выдувал стекло уже 27 лет. Всю работу за него делают ассистенты. Но один из самых ценных источников идей в изобразительном искусстве — это сопротивление материала. Вот почему картины маслом так сильно отличаются от акварелей. В теории вы могли бы нанести любой след любым материалом; на практике же материал сам направляет вас. И если вы больше не делаете работу сами, вы перестаете учиться у этого процесса.
Так что если вы хотите превзойти тех, чей авторитет позволяет им делегировать, один из способов сделать это — воспользоваться прямым контактом с материалом. В искусстве вполне очевидно как: выдувайте стекло сами, сами монтируйте свои фильмы, сами ставьте свои спектакли. И попутно обращайте пристальное внимание на случайности и новые идеи, возникающие прямо на ходу. Эту технику можно распространить на любую работу: если вы аутсайдер, не позволяйте планам связывать вам руки. Планирование зачастую является просто слабостью, навязанной тем, кто делегирует.
Существует ли общее правило для поиска задач, которые лучше всего решать в одной голове? Что ж, вы можете создавать их сами, беря любой проект, который обычно выполняется несколькими людьми, и пытаясь сделать его целиком в одиночку. Работа Возняка была классическим примером: он сделал все сам, и аппаратную часть, и программную, и результат был чудесен. Он утверждает, что ни в «железе», ни в коде Apple II так и не было найдено ни одной ошибки.
Другой способ найти отличные задачи для одного человека — сосредоточиться на бороздках шоколадной плитки, то есть на линиях раздела задач, когда их делят между несколькими исполнителями. Если вы хотите обойти делегирование, возьмитесь за сквозной вертикальный срез: например, будьте одновременно и автором, и редактором, или и проектируйте здания, и стройте их.
Одна особенно хорошая бороздка, которую стоит перекрыть собой, — это граница между инструментами и тем, что с их помощью создается. Например, языки программирования и прикладные программы обычно пишутся разными людьми, и это является причиной многих худших недостатков в языках программирования. Я считаю, что каждый язык должен проектироваться одновременно с крупным приложением, написанным на нем, — точно так же, как Си создавался вместе с Unix.
Методы конкуренции с делегированием отлично применимы в бизнесе, потому что делегирование там повсеместно. Вместо того чтобы избегать его как признака дряхлости, многие компании приветствуют его как признак зрелости. В крупных компаниях программное обеспечение часто проектируется, разрабатывается и продается тремя совершенно разными категориями людей. В стартапах одному человеку порой приходится делать все три вещи. И хотя это вызывает стресс, именно в этом кроется одна из причин побед стартапов. Потребности клиентов и средства их удовлетворения находятся в одной голове.
Фокус
Само мастерство инсайдеров может обернуться их слабостью. Как только человек в чем-то преуспевает, он стремится тратить на это все свое время. Подобная сфокусированность на самом деле очень ценна. Львиная доля профессионализма экспертов — это умение игнорировать ложные пути. Но у фокусировки есть и обратная сторона: вы не перенимаете опыт других областей, и когда появляется принципиально новый подход, вы можете заметить его последним.
Для аутсайдеров это открывает два пути к победе. Первый — браться за самые разные вещи. Поскольку вы (пока) не можете извлечь так уж много пользы из узкого фокуса, вы с тем же успехом можете забросить сеть пошире и извлечь выгоду из сходств между областями. Точно так же, как вы можете конкурировать с делегированием, беря на себя более крупные вертикальные срезы, вы можете конкурировать со специализацией, беря срезы горизонтальные — например, будучи и автором текста, и иллюстратором своей книги.
Второй способ конкурировать с узкой фокусировкой — замечать то, что она упускает из виду. В особенности новые вещи. Так что, если вы пока ни в чем толком не разбираетесь, подумайте о том, чтобы заняться чем-то настолько новым, в чем еще никто не разбирается. Пока никто не стал в этом профи, у занятия не будет никакого престижа, зато все это поле достанется вам одному.
Потенциал нового средства выражения обычно недооценивают именно потому, что никто еще не исследовал его возможности. До того как Дюрер занялся гравюрами, никто не воспринимал их всерьез. Гравюра предназначалась для изготовления мелких религиозных картинок — по сути, карточек со святыми для верующих пятнадцатого века. Попытка создать шедевр в этой технике, должно быть, казалась современникам Дюрера тем же самым, чем рядовому обывателю сегодня кажется создание шедевров в комиксах.
В компьютерном мире мы получаем не новые выразительные средства, а новые платформы: миникомпьютеры, микропроцессоры, веб-приложения. Поначалу их всегда отвергают как непригодные для «настоящей работы». И тем не менее всегда находится кто-то, кто все равно решает попробовать, и оказывается, что сделать можно куда больше, чем кто-либо ожидал. Так что в будущем, когда вы услышите, как люди говорят о новой платформе: «Да, она популярна и дешева, но для серьезных задач еще не созрела», — тут же хватайтесь за нее.
Инсайдерам не только комфортнее работать по накатанной колее — они, как правило, еще и кровно заинтересованы в ее сохранении. Профессор, сделавший себе имя на открытии некой новой идеи, вряд ли станет тем, кто откроет ей замену. Это особенно справедливо для компаний, которых к статусу-кво привязывают не только опыт и гордость, но и деньги. Ахиллесова пята успешных компаний — их неспособность заниматься каннибализацией собственных продуктов. Многие инновации заключаются в замене чего-либо более дешевой альтернативой, а компании просто не желают видеть путь, прямым следствием которого станет сокращение существующего источника дохода.
Поэтому, если вы аутсайдер, вам следует активно искать проекты, идущие наперекор общему тренду. Вместо того чтобы заниматься вещами, которые мэтры сделали престижными, работайте над тем, что могло бы этот престиж отобрать.
По-настоящему лакомые новые подходы — это не те, которые инсайдеры отвергают как невозможные, а те, которые они игнорируют как недостойные их высокого статуса. Например, спроектировав Apple II, Возняк первым делом предложил его своему работодателю, компании HP. Те отказались. Одной из причин было то, что в целях экономии он спроектировал Apple II так, чтобы использовать телевизор в качестве монитора, а в HP посчитали, что не могут выпускать столь несерьезную, деклассированную вещь.
Меньше
Возняк использовал телевизор в качестве монитора по той простой причине, что не мог позволить себе монитор. Аутсайдеры не просто свободны, но вынуждены делать вещи дешевыми и легковесными. А то и другое — отличные ставки на будущее: дешевые вещи распространяются быстрее, а легковесные быстрее развиваются.
Видные же деятели почти вынуждены работать с большим размахом. Вместо садовых сараев они обязаны проектировать гигантские художественные музеи. Одна из причин, по которой они берутся за большие проекты, заключается в том, что они могут себе это позволить: как и наш гипотетический романист, они польщены подобными предложениями. Они также знают, что грандиозные проекты будут впечатлять публику одним своим масштабом. Садовый сарай, каким бы милым он ни был, легко не заметить; кое-кто может даже ухмыльнуться. Над гигантским музеем не ухмыльнешься, как бы он тебе ни не нравился. И наконец, на признанных мэтров работает целая куча людей; им приходится выбирать проекты, которые смогут занять работой всю команду.
Аутсайдеры свободны от всего этого. Они могут заниматься небольшими вещами, а в небольших вещах есть нечто необычайно притягательное. Маленькие вещи могут быть идеальными; в больших всегда что-то не так. Но в маленьких вещах есть некое волшебство, выходящее за рамки подобных рациональных объяснений. Все дети знают об этом. В маленьких вещах больше индивидуальности.
К тому же делать их гораздо веселее. Можно делать то, что хочется именно вам; не нужно угождать комитетам. И, пожалуй, самое главное: маленькие вещи можно делать быстро. Предвкушение готового результата витает в воздухе, словно манящий запах готовящегося ужина. Если поднажать, то, возможно, все будет готово уже к сегодняшнему вечеру.
Работа над небольшими вещами — это еще и отличный способ учиться. Важнейшие уроки усваиваются за один проект за раз. («В следующий раз я уже не буду...») Чем быстрее вы сменяете проекты, тем быстрее эволюционируете.
У простых материалов есть свое очарование, как и у малого масштаба. Кроме того, есть вызов: обойтись меньшим. При упоминании этой игры у любого дизайнера загораются глаза, потому что в ней невозможно проиграть. Это как матч дублеров против основы: если ты сыграл хотя бы вничью, ты уже победил. Парадоксальным образом бывают случаи, когда меньшее количество ресурсов дает лучший результат, потому что удовольствие дизайнеров от собственной изобретательности с лихвой все компенсирует. [5]
Так что если вы аутсайдер, воспользуйтесь своей способностью делать небольшие и недорогие вещи. Культивируйте удовольствие и простоту такой работы; однажды вам будет этого не хватать.
Ответственность
Когда вы станете старыми и именитыми, по чему из времен своей юности и неизвестности вы будете скучать? Похоже, больше всего людям не хватает отсутствия ответственности.
Ответственность — профессиональная болезнь признания. В принципе, ее можно избежать, точно так же, как теоретически можно избежать ожирения с возрастом, но удается это немногим. Иногда мне кажется, что ответственность — это ловушка и что самым разумным шагом было бы от нее уклоняться, но как бы то ни было, она совершенно точно связывает руки.
Когда ты аутсайдер, ты тоже скован, конечно. Например, у тебя мало денег. Но это связывает руки иначе. Как именно вас ограничивает ответственность? Хуже всего то, что она позволяет вам не фокусироваться на настоящей работе. Подобно тому как самые опасные формы прокрастинации — это те, что похожи на работу, опасность обязанностей не просто в том, что они могут поглотить весь день, а в том, что они сделают это, не вызвав того чувства тревоги, которое возникло бы, просиди вы весь день на парковой скамейке.
Значительная часть страданий аутсайдера связана с осознанием собственной прокрастинации. Но на самом деле это благо. Вы по крайней мере находитесь настолько близко к работе, что ее запах вызывает у вас голод.
Будучи аутсайдером, вы находитесь всего в одном шаге от реальных дел. Надо признать, шаг этот огромен, и большинству людей он так и не дается, но это всего один шаг. Если вы найдете в себе силы начать, то сможете работать над проектами с такой интенсивностью (в обоих смыслах), с которой мало кто из инсайдеров может сравниться. Для инсайдеров работа превращается в обязанность, обремененную ответственностью и ожиданиями. Она уже никогда не бывает такой чистой, как в юности.
Работать как собака, которую вывели на прогулку, а не как вол, впряженный в плуг. Вот по чему они скучают.
Аудитория
Многие аутсайдеры совершают противоположную ошибку: они так восхищаются знаменитостями, что копируют даже их недостатки. Копирование — хороший способ учиться, но копировать нужно правильные вещи. В колледже я подражал высокопарной речи известных профессоров. Но не это сделало их выдающимися — скорее, это был изъян, в который им позволило впасть их положение. Подражать этому было все равно что притворяться больным подагрой, чтобы казаться богатым.
Половина отличительных черт признанных фигур на самом деле является их недостатками. Подражание им — не просто трата времени, это еще и выставит вас дураком в глазах ваших кумиров, которые чаще всего прекрасно все осознают.
В чем же подлинные преимущества статуса инсайдера? Главное из них — аудитория. Аутсайдерам часто кажется, что главное преимущество признанных людей — это деньги: мол, у них есть ресурсы делать все, что угодно. Но у наследников богатств они тоже есть, и это, похоже, не слишком помогает — во всяком случае, не так, как аудитория. Знание того, что людям интересно увидеть плоды твоего труда, отлично поднимает боевой дух; оно вытягивает из тебя работу.
Если я прав и ключевое преимущество инсайдеров — это аудитория, то мы живем в захватывающее время, потому что буквально за последние десять лет Интернет сделал аудиторию куда более гибкой и текучей. Аутсайдерам больше не нужно довольствоваться суррогатной аудиторией из нескольких умных друзей. Теперь благодаря Интернету они могут начать собирать настоящую собственную публику. Это великолепная новость для маргиналов, которые сохраняют плюсы аутсайдеров, все успешнее отбирая то, что до недавнего времени было исключительной прерогативой элиты.
Хотя Сеть существует уже больше десяти лет, мне кажется, мы только начинаем ощущать ее демократизирующий эффект. Аутсайдеры все еще учатся уводить аудиторию. Но что еще важнее, аудитория только учится тому, как быть уведенной — она только-только начинает понимать, насколько глубже блогеры могут копать по сравнению с журналистами, насколько демократичный новостной сайт может быть интереснее газетной полосы, сформированной редакторами, и насколько компания подростков с веб-камерами может оказаться смешнее конвейерных ситкомов.
Крупным медиакомпаниям стоит беспокоиться не о том, что люди выкладывают их защищенный авторским правом контент на YouTube. Им следует беспокоиться о том, что люди выкладывают на YouTube свои собственные материалы, и зрители смотрят их вместо телевизора.
Хакерство
Если бы мне пришлось сжать всю силу маргиналов в одну фразу, она звучала бы так: просто попробуйте что-нибудь быстренько накодить и собрать на коленке. В этой фразе сходятся почти все мысли, о которых я здесь говорил. «Собрать на коленке» означает принимать решения по ходу дела, а не действовать в роли подчиненного, воплощающего видение своего начальника. Это подразумевает, что результат не будет безупречно красивым, ведь он сделан на скорую руку из неподходящих материалов. Он может работать, но это вряд ли то, под чем именитые люди захотели бы поставить свое имя. Сделанное на коленке едва справляется с поставленной задачей, а может, и вовсе решает не ее, а какую-то другую проблему, обнаруженную по пути. Но это нормально, потому что главная ценность первой версии — не в ней самой, а в том, к чему она ведет. Инсайдеры, которые боятся запачкать грязью свои приличные костюмы, никогда не доберутся до твердой почвы на том берегу.
Слово «попробуйте» — особенно важный элемент. Здесь я не согласен с Йодой, который говорил: «Не существует никаких попыток». Попытки существуют. Это значит, что за провал нет наказания. Вами движет любопытство, а не долг. Это означает, что ветер прокрастинации будет попутным: вместо того чтобы избегать этой работы, вы будете заниматься ею, спасаясь от других дел. И пока вы этим занимаетесь, у вас будет лучше настроение. Чем больше работа зависит от воображения, тем это важнее, ведь большинство людей генерирует больше идей, когда они счастливы.
Если бы я мог вернуться назад и прожить свои двадцать с лишним лет заново, я бы точно чаще делал одну вещь: просто пробовал собирать что-то на коленке. Как и многие люди в этом возрасте, я потратил кучу времени на переживания о том, чем мне следует заняться. Еще какую-то часть времени я пытался что-то создавать. Мне следовало меньше переживать и больше создавать. Если не знаете, что делать, сделайте хоть что-нибудь.
Рэймонд Чандлер давал авторам детективов такой совет: «Если сомневаешься, пусть в дверь войдет человек с пистолетом в руке». Он сам следовал этому правилу. Судя по его книгам, сомневался он часто. Но хотя результат порой выглядит шаблонно, скучным он не бывает никогда. В жизни, как и в книгах, ценность действия недооценивают.
К счастью, количество вещей, которые можно вот так просто взять и собрать на коленке, постоянно растет. Люди пятьдесят лет назад поразились бы, узнав, что можно, например, на коленке снять фильм. Сейчас можно даже распространение организовать на коленке. Просто делайте что-то и выкладывайте в сеть.
Неподобающее
Если вы действительно хотите добиться крупного успеха, целиться нужно в самую границу маргинального пространства: на территории, только недавно отвоеванные у инсайдеров. Именно там вы найдете самые лакомые незавершенные проекты — либо потому, что они казались слишком рискованными, либо потому, что инсайдеров было слишком мало, чтобы охватить все.
Вот почему в последнее время я посвящаю большую часть времени написанию эссе. Раньше написание эссе было привилегией тех, кто имел возможность их опубликовать. В теории вы могли писать их и просто показывать друзьям; на практике это не работало. [6] Эссеисту необходимо сопротивление аудитории, так же как граверу нужно сопротивление печатной пластины.
Еще несколько лет назад сочинение эссе было сугубо инсайдерской игрой. Специалистам в конкретных областях разрешалось публиковать эссе по их темам, но пул тех, кому дозволялось рассуждать на общие темы, состоял примерно из восьми человек, ходивших на правильные вечеринки в Нью-Йорке. Теперь реконкиста захватила эту территорию и, что неудивительно, обнаружила, что она почти не возделана. Столько эссе еще не написано! Как правило, это более дерзкие и провокационные вещи; темы про маму и яблочный пирог инсайдеры уже исчерпали до дна.
Это подводит меня к последнему совету: приему, позволяющему определить, на правильном ли вы пути. Вы на правильном пути, когда люди жалуются, что у вас нет квалификации или что вы сделали нечто неподобающее. Если люди возмущаются, значит, вы что-то делаете, а не сидите сложа руки, и это первый шаг. А если они опускаются до столь пустых претензий, то вы, вероятно, сделали что-то действительно стоящее.
Если вы создаете продукт, и люди жалуются, что он не работает, — это проблема. Но если худшее, чем они могут в вас бросить, — это ваш статус аутсайдера, значит, во всех остальных отношениях вы преуспели. Указывать на то, что кто-то «не имеет должной квалификации», столь же беспомощно, как переходить на расовые оскорбления. Это просто благовидно звучащий способ сказать: таким, как вы, здесь не рады.
Но самое лучшее — это когда то, что вы делаете, называют «неподобающим». Я слышал это слово всю свою жизнь и лишь недавно понял, что на самом деле это сигнал маяка. «Неподобающий» — это пустая, нулевая критика. Это попросту прилагательное от фразы «мне это не нравится».
Так что именно это, на мой взгляд, и должно быть высшей целью для маргинала. Будьте неподобающими. Когда вы слышите такое в свой адрес, вы попали в яблочко. А вот они, между прочим, сели в лужу.
Примечания
[1] Факты из ранней истории Apple взяты из интервью со Стивом Возняком в книге Джессики Ливингстон Founders at Work.
[2] Как обычно, популярный образ отстает от реальности на несколько десятилетий. Сегодня непризнанный художник — это не дымящий одну за другой пьяница, изливающий душу на огромные хаотичные полотна, глядя на которые обыватели говорят: «Это не искусство», потому что там ничего конкретного не изображено. Обывателей уже приучили к тому, что все, что висит на стене, — искусство. Теперь непризнанный художник — это веган-карикатурист, пьющий кофе, на чьи работы они смотрят и говорят: «Это не искусство», потому что это похоже на картинки из воскресной газеты.
[3] Вообще-то это неплохо подошло бы в качестве определения политики: то, что определяет статус в отсутствие объективных критериев оценки.
[4] В старших классах вам внушают, что вся ваша дальнейшая жизнь зависит от того, в какой колледж вы поступите, но на деле это дает фору лишь на пару лет. К двадцати пяти годам люди, чье мнение действительно чего-то стоит, уже судят о вас скорее по вашим делам, чем по названию учебного заведения.
[5] Менеджеры, вероятно, задаются вопросом: как мне сотворить это чудо? Как заставить подчиненных делать больше меньшими средствами? К сожалению, это ограничение должно быть добровольным. Если от вас ждут, что вы сделаете больше с меньшими ресурсами, вас просто морят голодом, а не приучают к осознанному воздержанию.
[6] Без перспективы публикации ближе всего к эссе большинство людей подходит в формате личного дневника. По моим ощущениям, в дневнике никогда не удается погрузиться в тему так глубоко, как в настоящих эссе. Как следует из названия, дневниковые записи никто не переписывает снова и снова на протяжении двух недель.
Спасибо Сэму Альтману, Тревору Блэквеллу, Полу Бакхайту, Саре Харлин, Джессике Ливингстон, Джеки Макдоноу, Роберту Моррису, Олину Шиверсу и Крису Смоллу за чтение черновиков этой статьи, а также Крису Смоллу и Чэду Фаулеру за приглашение выступить.