Когда мы учились в средней школе, мы с моим другом Ричем составили карту столиков в школьной столовой по уровню популярности. Это было нетрудно сделать, потому что дети обедали только с теми, у кого был примерно такой же уровень популярности. Мы разделили их по шкале от A до E. За столиками категории A сидели футболисты, чирлидерши и им подобные. За столиками категории E сидели дети с легкими формами синдрома Дауна — те, кого на тогдашнем языке называли «отсталыми».
Мы сидели за столиком D — настолько низко, насколько это вообще было возможно, не имея физических отличий. Мы не то чтобы проявляли особую самокритичность, оценив себя на D. Сказать иначе означало бы сознательно солгать. Все в школе точно знали, кто насколько популярен, включая нас самих.
Мои акции постепенно пошли вверх в старших классах. Наконец-то наступило половое созревание; я стал неплохо играть в футбол; начал выпускать скандальную подпольную газету. Так что я изучил немалую часть ландшафта популярности.
Я знаю многих людей, которые в школе были нердами, и все они рассказывают одну и ту же историю: существует сильная корреляция между умом и положением нерда, и еще более сильная обратная корреляция между положением нерда и популярностью. Кажется, что ум буквально делает тебя непопулярным.
Почему? Тому, кто учится в школе прямо сейчас, этот вопрос может показаться странным. Сам этот факт настолько очевиден, что трудно даже представить, как всё может быть иначе. Но иначе быть вполне может. В начальной школе ум не делает тебя изгоем. Не вредит он тебе и в реальном мире. Да и в большинстве других стран, насколько я знаю, проблема не стоит столь остро. Но в типичной американской средней школе ум, скорее всего, превратит твою жизнь в кошмар. Почему?
Ключ к этой загадке — слегка переформулировать вопрос. Почему умные дети не добиваются популярности? Если они такие умные, почему они не разберутся, как устроена популярность, и не обведут систему вокруг пальца — точно так же, как делают со стандартизированными тестами?
Один из аргументов гласит, что это невозможно: умные дети непопулярны потому, что остальные завидуют их уму, и что бы они ни делали, популярными им не стать. Хотелось бы верить. Если другие дети в средней школе мне и завидовали, они прекрасно это скрывали. И в любом случае, если бы ум действительно вызывал зависть, девочки нарушили бы строй. Парни, которым завидуют другие парни, нравятся девочкам.
В школах, где учился я, ум просто не имел особого значения. Дети им не восхищались, но и не презирали его. При прочих равных они предпочли бы быть чуть умнее среднего, чем чуть глупее, но интеллект котировался куда меньше, чем, скажем, внешность, харизма или спортивные достижения.
Так что если интеллект сам по себе не является фактором популярности, почему умные дети так стабильно непопулярны? Ответ, я думаю, заключается в том, что они на самом деле не хотят быть популярными.
Если бы кто-нибудь сказал мне это тогда, я бы посмеялся ему в лицо. Быть непопулярным в школе невыносимо тяжело, некоторых это доводит до самоубийства. Сказать мне, что я не хочу быть популярным, было бы всё равно что сказать умирающему от жажды в пустыне, что он не хочет стакана воды. Конечно же, я хотел быть популярным.
Но на самом деле нет — не настолько сильно. Было кое-что другое, чего я хотел больше: быть умным. Не просто хорошо учиться в школе, хотя и это чего-то стоило, а проектировать красивые ракеты, или хорошо писать, или понимать, как программировать компьютеры. В общем, создавать великие вещи.
В то время я никогда не пытался разделить свои желания и взвесить их друг против друга. Если бы попытался, то понял бы, что быть умным для меня важнее. Если бы мне предложили стать самым популярным парнем в школе, но взамен согласиться на средний интеллект (сделайте мне скидку на эти рассуждения), я бы не согласился.
Как бы нерды ни страдали от своей непопулярности, я не думаю, что многие из них согласились бы. Для них мысль о среднем интеллекте невыносима. Но большинство школьников пошли бы на такую сделку. Для половины из них это был бы шаг наверх. Даже для кого-то из восьмидесятого перцентиля (если предположить, как тогда казалось всем, что интеллект — это скалярная величина), кто бы не сбросил тридцать пунктов в обмен на всеобщую любовь и обожание?
И в этом, я считаю, корень проблемы. Нерды служат двум господам. Они хотят быть популярными, безусловно, но еще больше они хотят быть умными. А популярность — это не то, чем можно заниматься в свободное время, во всяком случае, не в условиях жесткой конкуренции в американской средней школе.
Альберти, пожалуй, архетипичный человек эпохи Возрождения, писал, что «ни одно искусство, каким бы малым оно ни было, не требует ничего меньшего, чем полная самоотдача, если вы хотите в нем преуспеть». Сомневаюсь, что кто-то в мире трудится над чем-либо усерднее, чем американские школьники над популярностью. Бойцы Navy SEALs и ординаторы нейрохирургии по сравнению с ними кажутся бездельниками. Они хотя бы изредка берут отпуск; у некоторых даже есть хобби. Американский подросток может работать над своей популярностью каждую минуту бодрствования, 365 дней в году.
Я не хочу сказать, что они делают это осознанно. Некоторые из них действительно маленькие Макиавелли, но на самом деле я имею в виду то, что подростки круглосуточно несут вахту конформизма.
Например, подростки уделяют огромное внимание одежде. Они не одеваются сознательно ради того, чтобы стать популярными. Они одеваются, чтобы выглядеть круто. Но для кого? Для других детей. Мнения других детей становятся их эталоном правильности, не только в одежде, но и практически во всем, что они делают, вплоть до походки. И поэтому каждое их усилие сделать что-то «правильно» — это также, осознанно или нет, усилие стать более популярным.
Нерды этого не понимают. Они не понимают, что популярность требует труда. Вообще, люди, находящиеся за пределами какой-либо очень требовательной сферы, не осознают, насколько успех зависит от постоянных (хотя часто и неосознанных) усилий. Например, большинство людей, кажется, считают умение рисовать врожденным качеством вроде высокого роста. На самом деле большинство тех, кто «умеет рисовать», любят рисовать и провели за этим много часов; вот почему они делают это хорошо. Точно так же популярным не просто рождаются или не рождаются — им себя делают.
Главная причина, по которой нерды непопулярны, заключается в том, что их мысли заняты другим. Их внимание приковано к книгам или окружающему миру, а не к моде и вечеринкам. Они похожи на человека, который пытается играть в футбол, удерживая стакан воды на голове. Другие игроки, которые могут полностью сосредоточиться на игре, легко их обыгрывают и удивляются, почему те кажутся такими неумехами.
Даже если бы нердам было так же важно быть популярными, как и остальным детям, для них это потребовало бы больше усилий. Популярные дети научились быть популярными — и научились хотеть быть популярными — точно так же, как нерды научились быть умными и хотеть быть умными: от своих родителей. В то время как нердов учили находить правильные ответы, популярных детей учили нравиться.
До сих пор я слегка сглаживал разницу между «умником» и «нердом», используя эти слова так, будто они взаимозаменяемы. На самом деле их делает таковыми лишь контекст. Нерд — это тот, кто недостаточно социально адаптирован. Но это «достаточно» зависит от окружения. В типичной американской школе стандарты крутости настолько высоки (или, по крайней мере, специфичны), что вам вовсе не обязательно быть особенно неуклюжим, чтобы выглядеть неуклюжим на общем фоне.
Мало кто из умных детей может позволить себе тратить на популярность столько внимания, сколько она требует. Если они при этом не одарены красивой внешностью, прирожденным спортивным талантом или популярными братьями и сестрами, они почти наверняка станут нердами. И именно поэтому жизнь умных людей хуже всего примерно в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет. Жизнь в этом возрасте вертится вокруг популярности куда сильнее, чем до или после.
До этого жизнь детей определяется родителями, а не сверстниками. В начальной школе детям не всё равно, что думают ровесники, но это еще не становится смыслом всей их жизни, как позже.
Примерно в одиннадцать лет дети, похоже, начинают относиться к семье как к дневной работе. Они создают свой собственный новый мир, и значение имеет положение в этом мире, а не положение в семье. Более того, проблемы в семье могут принести им очки в том мире, который для них действительно важен.
Проблема в том, что мир, который создают эти дети, поначалу оказывается очень примитивным. Если предоставить группу одиннадцатилетних детей самим себе, получится «Повелитель мух». Как и многие американские школьники, я читал эту книгу на уроках. Наверное, это было не случайно. Наверное, кто-то хотел показать нам, что мы дикари и что мы построили для себя жестокий и глупый мир. Для меня это было слишком тонко. Хотя книга казалась абсолютно правдоподобной, скрытого подтекста я не уловил. Лучше бы нам просто прямо сказали, что мы дикари, а наш мир глуп.
Нердам было бы проще мириться со своей непопулярностью, если бы их просто игнорировали. К сожалению, быть непопулярным в школе означает подвергаться активной травле.
Почему? Опять же, любому, кто сейчас учится в школе, этот вопрос покажется странным. А как вообще может быть иначе? Но всё могло бы быть иначе. Взрослые обычно не травят нердов. Почему же это делают подростки?
Отчасти потому, что подростки — всё еще наполовину дети, а многие дети жестоки просто по своей природе. Некоторые издеваются над нердами по той же причине, по которой отрывают паукам лапки. Пока у тебя нет совести, мучить других забавно.
Еще одна причина, по которой дети травят нердов, — желание самоутвердиться. Когда вы держитесь на воде, вы поднимаете себя, толкая воду вниз. Точно так же в любой социальной иерархии люди, не уверенные в собственном положении, пытаются подчеркнуть его, издеваясь над теми, кого считают стоящими ниже. Я читал, что именно поэтому бедные белые в США проявляют наибольшую враждебность к чернокожим.
Но главная причина, почему дети травят нердов, на мой взгляд, кроется в самом механизме популярности. Популярность лишь отчасти зависит от личной привлекательности. Куда важнее союзы. Чтобы стать популярнее, нужно постоянно делать то, что сближает вас с другими популярными ребятами, а ничто не сплачивает так сильно, как общий враг.
Подобно политику, желающему отвлечь избирателей от внутренних проблем, врага можно создать, если настоящего нет. Выбрав жертвой нерда и начав его травить, группа подростков, стоящих выше в иерархии, укрепляет связи между собой. Нападение на чужака делает их всех своими. Вот почему самые жестокие случаи травли происходят в группах. Спросите любого нерда: группа детей обойдется с тобой куда жестче, чем любой хулиган-одиночка, каким бы садистом он ни был.
Если это может послужить хоть каким-то утешением для нердов, в этом нет ничего личного. Группа подростков, объединяющихся для травли, действует точно так же и по той же причине, что и компания охотников. На самом деле они вас не ненавидят. Им просто нужна добыча.
Поскольку нерды находятся на самом дне шкалы, они служат безопасной мишенью для всей школы. Если я правильно помню, самые популярные ребята нердов не травят: им нет нужды опускаться до такого. Основная часть травли исходит от тех, кто стоит ниже, — от нервозного среднего класса.
Беда в том, что их много. Распределение популярности — это не пирамида, снизу оно сужается, как груша. Самая непопулярная группа совсем невелика. (По-моему, наш столик D был единственным на всей карте нашей столовой.) Поэтому желающих потравить нердов гораздо больше, чем самих нердов.
Очки можно не только заработать, дистанцируясь от непопулярных детей, но и потерять, оказавшись рядом с ними. Одна моя знакомая рассказывала, что в старших классах ей нравились нерды, но она боялась, что ее увидят говорящей с ними, потому что другие девочки стали бы над ней насмехаться. Непопулярность заразна; дети, которые слишком добры, чтобы травить нердов, всё равно будут избегать их из соображений самозащиты.
Неудивительно, что умные дети так несчастны в средней и старшей школе. Другие интересы почти не оставляют им внимания на популярность, а поскольку популярность похожа на игру с нулевой суммой, это, в свою очередь, делает их мишенью для всей школы. И самое странное, что этот кошмарный сценарий разворачивается без какого-либо сознательного злого умысла, просто в силу самой структуры ситуации.
Для меня худшим периодом была средняя школа, когда подростковая культура была еще новой и жесткой, а специализация, которая позже постепенно разделила бы более умных детей, едва началась. Почти все, с кем я говорил, сходятся во мнении: низшая точка приходится где-то на возраст от одиннадцати до четырнадцати лет.
В нашей школе это был восьмой класс — мне тогда было двенадцать-тринадцать лет. В тот год произошла короткая сенсация: одна из наших учительниц подслушала группу девочек, ждавших школьный автобус, и была настолько шокирована, что на следующий день посвятила весь урок пламенной мольбе не быть столь жестокими друг к другу.
Заметного эффекта это не возымело. Что меня тогда поразило, так это ее удивление. То есть она не знает, что они говорят друг другу? Вы хотите сказать, что это ненормально?
Важно понимать: взрослые действительно не знают, что дети вытворяют друг с другом. Они знают в абстрактном смысле, что дети чудовищно жестоки, точно так же, как мы абстрактно знаем, что в бедных странах людей пытают. Но, как и мы, они не любят задерживаться мыслями на этом удручающем факте и не видят свидетельств конкретных издевательств, если не ищут их намеренно.
Учителя государственных школ находятся примерно в том же положении, что и тюремные надзиратели. Главная забота надзирателей — удержать заключенных на территории. Еще нужно их накормить и по возможности не дать им поубивать друг друга. Кроме этого, они хотят иметь с заключенными как можно меньше общего, поэтому оставляют их строить какую угодно социальную структуру. Судя по тому, что я читал, общество, которое создают заключенные, получается искаженным, диким и вездесущим, и оказаться на его дне — сомнительное удовольствие.
В общих чертах то же самое происходило и в школах, где учился я. Главное было — оставаться на территории. Пока ты там, начальство кормило тебя, предотвращало открытое насилие и пыталось чему-то научить. Но сверх этого они не хотели иметь с детьми слишком много общего. Подобно тюремным надзирателям, учителя в основном предоставляли нас самим себе. И, подобно заключенным, культуру мы создали варварскую.
Почему реальный мир более гостеприимен к нердам? Может показаться, что ответ прост: он населен взрослыми, которые слишком зрелы, чтобы травить друг друга. Но я не думаю, что дело в этом. Взрослые в тюрьме определенно травят друг друга. И светские львицы, по-видимому, тоже; в некоторых районах Манхэттена жизнь женщин выглядит продолжением старшей школы со всеми ее мелкими интригами.
Я думаю, главное свойство реального мира не в том, что он населен взрослыми, а в том, что он очень большой, и ваши действия имеют реальные последствия. Именно этого не хватает школе, тюрьме и светским дамам. Обитатели всех этих миров заперты в тесных пузырях, где ни одно их действие не может иметь больше, чем локальный эффект. Естественно, такие сообщества скатываются в дикость. У их формы нет функции, за которой она могла бы следовать.
Когда твои поступки влекут за собой реальные последствия, уже недостаточно просто нравиться людям. Начинает иметь значение способность находить правильные ответы — и именно здесь нерды выходят вперед. На ум, конечно же, приходит Билл Гейтс. При всей своей общеизвестной социальной неловкости он умеет находить правильные ответы — по крайней мере, в пересчете на выручку.
Второе отличие реального мира в том, что он куда больше. В достаточно большом водоеме даже самые крошечные меньшинства могут обрести критическую массу, если объединятся. В реальном мире нерды собираются в определенных местах и образуют свои сообщества, где интеллект ценится превыше всего. Иногда течение даже разворачивается в обратную сторону: порой, особенно на факультетах математики и естественных наук, нерды намеренно гиперболизируют свою неуклюжесть, чтобы казаться умнее. Джон Нэш так восхищался Норбертом Винером, что перенял его привычку касаться стены при ходьбе по коридору.
В тринадцать лет у меня не было особого опыта за пределами того, что окружало меня непосредственно. Искаженный мирок, в котором мы жили, казался мне настоящим миром. Мир казался жестоким и скучным, и я не уверен, что было хуже.
Поскольку я в этот мир не вписывался, я думал, что со мной что-то не так. Я не понимал, что мы, нерды, не вписывались в него потому, что в некотором смысле были на шаг впереди. Мы уже думали о вещах, которые имеют значение в реальном мире, вместо того чтобы тратить всё время на изнурительную, но в общем-то бессмысленную игру, как остальные.
Мы походили на взрослого, которого забросило обратно в среднюю школу. Он не знал бы, какую одежду модно носить, какую слушать музыку, какой сленг использовать. Для детей он выглядел бы полнейшим инопланетянином. Разница в том, что он был бы достаточно умен, чтобы не придавать значения их мнению. У нас же такой уверенности не было.
Многие считают, что умным детям полезно находиться в одном котле с «нормальными» в этот период жизни. Возможно. Но, по крайней мере, в некоторых случаях нерды не вписываются именно потому, что все остальные сошли с ума. Я помню, как сидел в зале на школьном «митинге поддержки» перед матчем и смотрел, как чирлидерши бросают в толпу чучело игрока команды-соперника, чтобы его разорвали на куски. Я чувствовал себя исследователем, наблюдающим диковинный племенной ритуал.
Если бы я мог вернуться назад и дать совет себе тринадцатилетнему, главное, что я сказал бы ему: подними голову и оглядись. Тогда я этого толком не осознавал, но весь мир, в котором мы жили, был фальшивкой, пластмассовым, как Twinkie. Не только школа, но и весь наш пригород. Зачем люди переезжают в пригороды? Чтобы растить детей! Неудивительно, что он казался скучным и стерильным. Всё это место представляло собой гигантский инкубатор, искусственный городок, созданный исключительно для выведения потомства.
Там, где я вырос, казалось, что некуда пойти и нечем заняться. Это было не случайно. Пригороды намеренно проектируют так, чтобы отгородиться от внешнего мира, ведь там есть вещи, способные навредить детям.
А школы были просто загонами внутри этого фальшивого мира. Официально цель школ — учить детей. На самом деле их главная задача — держать детей взаперти большую часть дня, пока взрослые занимаются делами. И я ничего не имею против: в специализированном индустриальном обществе дети, слоняющиеся без дела, обернулись бы катастрофой.
Меня возмущает не то, что детей держат в тюрьмах, а то, что (а) им об этом не говорят и (б) тюрьмами этими управляют преимущественно сами заключенные. Детей отправляют на шесть лет заучивать бессмысленные факты в мир, где правит каста великанов, бегающих за продолговатым коричневым мячом, будто это самое естественное занятие на свете. А если они воротят нос от этого сюрреалистического коктейля, их объявляют белыми воронами.
Жизнь в этом перевернутом мире полна стресса для детей. Причем не только для нердов. Как и любая война, она калечит даже победителей.
Взрослые не могут не замечать, как мучаются подростки. Так почему же они ничего с этим не делают? Потому что они всё списывают на половое созревание. Дети так несчастны, уверяют себя взрослые, потому что чудовищные новые химические вещества, гормоны, начинают бурлить в их крови и всё переворачивают вверх дном. С системой всё в порядке; просто в этом возрасте детям суждено страдать.
Эта идея настолько укоренилась, что даже сами дети в нее верят, что вряд ли помогает. Человек, уверенный, что ноги болят сами по себе, даже не подумает о том, что надел обувь не того размера.
Я с недоверием отношусь к теории о том, что тринадцатилетние подростки деструктивны по самой своей природе. Если это физиология, явление должно быть всеобщим. Разве тринадцатилетние монгольские кочевники поголовно были нигилистами? Я прочитал много исторических трудов и до двадцатого века не встретил ни единого упоминания об этом «универсальном» факте. Подростки-подмастерья в эпоху Возрождения, похоже, были бодры и полны энтузиазма. Они, конечно, дрались и подшучивали друг над другом (Микеланджело хулиган сломал нос), но сумасшедшими не были.
Насколько я могу судить, концепция одержимого гормонами подростка возникла одновременно с пригородами. Не думаю, что это совпадение. Я считаю, что подростки сходят с ума от той жизни, которую их заставляют вести. Подростки-подмастерья в эпоху Возрождения были рабочими псами. Современные подростки — нервные комнатные собачки. Их безумие — это безумие бездельников во все времена.
Когда я учился в школе, среди более умных детей тема самоубийства всплывала постоянно. Никто из моих знакомых этого не сделал, но некоторые планировали, а кто-то, возможно, и пробовал. В основном это было просто позой. Как и все подростки, мы любили драму, а самоубийство казалось невероятно драматичным. Но отчасти это происходило и потому, что наша жизнь порой была по-настоящему невыносима.
Травля была лишь частью проблемы. Другая проблема, и, возможно, еще более серьезная, заключалась в том, что у нас никогда не было настоящего дела. Люди любят работать; в большинстве обществ работа определяет вашу личность. А вся работа, которую выполняли мы, была бессмысленной — или казалась таковой в то время.
В лучшем случае это была тренировка перед настоящей работой в далеком будущем, настолько далеком, что мы даже не понимали, к чему именно готовимся. Куда чаще это была просто череда произвольных обручей, сквозь которые нужно было прыгать, бессодержательные слова, придуманные главным образом для удобства проверки. (Три главные причины Гражданской войны: ... Тест: перечислите три главные причины Гражданской войны.)
И отказаться было нельзя. Взрослые договорились между собой, что именно таков путь в колледж. Единственный способ спастись от этой пустой жизни заключался в том, чтобы подчиниться ей.
Раньше подростки играли более активную роль в обществе. В доиндустриальную эпоху все они были подмастерьями того или иного рода — в лавках, на фермах или даже на военных кораблях. Их не бросали на произвол судьбы создавать собственные сообщества. Они были младшими членами взрослого общества.
Кажется, тогда подростки больше уважали взрослых, потому что взрослые были наглядными мастерами того дела, которому те стремились научиться. Сегодня большинство детей смутно представляют, чем их родители занимаются в своих далеких офисах, и не видят никакой связи (да ее почти и нет) между школьными уроками и работой, которую они будут выполнять взрослыми.
И если подростки больше уважали взрослых, то и взрослым от подростков было больше пользы. После пары лет обучения подмастерье становился реальным помощником. Даже самому зеленому новичку можно было поручить отнести записку или подмести мастерскую.
Сейчас взрослым от подростков нет сиюминутной пользы. В офисе они бы только мешались. Поэтому их завозят в школу по дороге на работу — примерно так же, как собаку сдают на передержку в приют, уезжая на выходные.
Что же произошло? Перед нами сложная проблема. Причина этой беды та же, что и у множества других современных недугов: специализация. По мере того как профессии становятся более специализированными, учиться им приходится дольше. В доиндустриальную эпоху дети начинали работать самое позднее лет в 14; на фермах, где жило большинство людей, начинали куда раньше. Сегодня те, кто идет в колледж, не выходят на постоянную работу до 21 или 22 лет. А для некоторых специальностей, например для врачей или докторов наук, обучение может закончиться только к 30 годам.
Подростки сейчас бесполезны, если не считать их дешевой рабочей силой в таких сферах, как фастфуд, которые как раз и возникли для эксплуатации этого факта. Почти на любой другой работе они приносили бы чистый убыток. Но они еще и слишком малы, чтобы оставлять их без присмотра. Кто-то должен за ними следить, и самый эффективный способ сделать это — собрать их всех в одном месте. Тогда горстка взрослых сможет присматривать за ними всеми сразу.
Если на этом остановиться, то получится буквально описание тюрьмы, пусть и с неполным днем пребывания. Проблема в том, что многие школы практически на этом и останавливаются. Заявленная цель школ — обучать детей. Но внешнего стимула делать это хорошо нет. Поэтому большинство школ учит настолько плохо, что дети не воспринимают учебу всерьез — даже умные дети. Большую часть времени мы все, и ученики, и учителя, просто отбывали номер.
В старших классах на уроках французского мы должны были читать «Отверженных» Гюго (Les Miserables). Вряд ли кто-то из нас знал французский достаточно хорошо, чтобы осилить этот огромный том. Как и весь класс, я просто бегло проглядел краткое содержание Cliff's Notes. Когда нам дали тест по книге, я заметил, что вопросы звучат странно. В них было полно длинных слов, которые наша учительница никогда бы не употребила. Откуда взялись эти вопросы? Как выяснилось, из тех же Cliff's Notes. Учительница тоже ими пользовалась. Мы все просто притворялись.
Конечно, в государственных школах бывают и прекрасные педагоги. Энергия и воображение моего учителя в четвертом классе, мистера Михалко, сделали тот год событием, о котором его ученики вспоминают даже тридцать лет спустя. Но такие учителя плыли против течения в одиночку. Изменить систему они не могли.
Почти в любой группе людей возникает иерархия. Когда группы взрослых формируются в реальном мире, это обычно происходит ради какой-то общей цели, а лидерами становятся те, кто лучше всего справляется с задачей. Проблема большинства школ в том, что у них нет никакой цели. Но иерархия быть обязана. И дети создают ее из ничего.
У нас есть выражение, описывающее то, что происходит, когда ранги приходится выстраивать при полном отсутствии осмысленных критериев. Мы говорим, что ситуация вырождается в конкурс популярности. Именно это и происходит в большинстве американских школ. Вместо того чтобы зависеть от реальной проверки качеств, статус человека зависит главным образом от его способности этот статус повышать. Это напоминает двор Людовика XIV. Внешнего противника нет, поэтому дети становятся противниками друг для друга.
Когда есть настоящее внешнее испытание навыков, оказаться внизу иерархии вовсе не так мучительно. Новичок в футбольной команде не завидует мастерству ветерана; он надеется когда-нибудь стать таким же и рад возможности у него поучиться. Ветеран, в свою очередь, может чувствовать нечто вроде noblesse oblige. А главное, их статус зависит от того, насколько успешно они выступают против соперников, а не от того, удастся ли им утопить товарища.
Придворные иерархии — совсем другое дело. Подобное общество развращает любого, кто в него попадает. Внизу нет восхищения, а наверху нет noblesse oblige. Здесь принцип один: убей или убьют тебя.
Именно такое общество складывается в американских средних школах. И происходит это потому, что у этих школ нет никакой реальной цели, кроме как держать детей собранными в одном месте определенное количество часов в день. Чего я не понимал в то время, да и осознал совсем недавно, так это того, что у обоих кошмаров школьной жизни — жестокости и скуки — один и тот же корень.
Посредственность американских государственных школ имеет более скверные последствия, чем просто испорченные шесть лет жизни ребенка. Она порождает бунтарство, которое напрочь отбивает у детей желание изучать то, чему их должны учить.
Как и многим другим ботаникам, мне потребовались годы после окончания школы, чтобы я снова смог заставить себя читать то, что нам тогда задавали. И я потерял не только книги. Я перестал доверять таким словам, как «характер» и «честность», потому что взрослые их совершенно обесценили. В их устах все эти понятия сводились к одному: послушанию. Дети, которых хвалили за эти качества, в лучшем случае были туповатыми призовыми бычками, а в худшем — бойкими подлизами. Если в этом заключались характер и принципиальность, я не хотел иметь с ними ничего общего.
Больше всего я искажал смысл слова «такт». В представлении взрослых оно означало «держать рот на замке». Я предполагал, что оно происходит от того же корня, что tacit (молчаливый) и taciturn (немногословный), и буквально означает молчание. Я поклялся себе, что никогда не буду тактичным: им ни за что не заставить меня замолчать. На самом деле оно происходит от того же корня, что и «тактильный», и означает чуткое, тонкое прикосновение. Тактичный — это противоположность неуклюжему. По-моему, я понял это только в колледже.
Ботаники — не единственные проигравшие в этой крысиной гонке за популярность. Ботаники непопулярны потому, что они заняты другим. Есть и другие дети, которые сознательно выходят из игры, испытывая непреодолимое отвращение ко всему происходящему.
Подростки, даже бунтари, не любят одиночества, поэтому, когда они отвергают систему, они обычно объединяются в группы. В школах, где учился я, центром бунта было употребление наркотиков, в частности марихуаны. Дети из этого племени носили черные концертные футболки и звались «фриками».
Фрики и ботаники были союзниками, и между ними было немало пересечений. В целом фрики были умнее остальных учеников, хотя демонстративное нежелание учиться (или, по крайней мере, стремление не казаться зубрилой) считалось у них важной ценностью. Я был скорее в лагере ботаников, но дружил со многими фриками.
Они употребляли наркотики — по крайней мере, вначале — ради возникавших благодаря этому социальных связей. Это было совместным занятием, а поскольку вещества были незаконны, это служило общим знаком бунта.
Я не утверждаю, что плохие школы — единственная причина, по которой у подростков возникают проблемы с наркотиками. Спустя какое-то время наркотики начинают действовать по собственной инерции. Несомненно, некоторые фрики со временем стали употреблять их, чтобы уйти от других невзгод — например, от проблем дома. Но, по крайней мере в моей школе, причиной, по которой большинство ребят начинали принимать наркотики, был бунт. Четырнадцатилетние подростки начинали курить траву не потому, что слышали, будто она помогает забыть о проблемах. Они начинали, потому что хотели примкнуть к другому племени.
Дурное руководство порождает бунт — мысль не новая. И тем не менее власти до сих пор по большей части ведут себя так, будто сами наркотики и есть причина проблемы.
Настоящая беда — это пустота школьной жизни. Решений не появится до тех пор, пока взрослые этого не поймут. Те из взрослых, кто способен осознать это первыми, — это те, кто сам был ботаником в школе. Хотите ли вы, чтобы ваши дети были так же несчастны в восьмом классе, как были вы? Я бы не хотел. Что ж, можем ли мы хоть как-то все исправить? Почти наверняка. В нынешней системе нет ничего фатального или неизбежного. Она сложилась главным образом по инерции.
Но взрослые люди заняты. Прийти на школьный спектакль — это одно. Вступить в борьбу с бюрократией от образования — совсем другое. Возможно, у немногих хватит сил попытаться что-то изменить. Подозреваю, самое трудное — осознать, что это в ваших силах.
Ботаникам, которые все еще учатся в школе, не стоит затаивать дыхание в ожидании. Может быть, однажды тяжеловооруженный отряд взрослых прилетит на вертолетах, чтобы спасти вас, но вряд ли это случится в этом месяце. Любые скорые перемены к лучшему в жизни ботаников почти наверняка должны исходить от самих ботаников.
Одно лишь понимание ситуации, в которой они оказались, должно сделать ее менее болезненной. Ботаники — не неудачники. Они просто играют в другую игру, куда более близкую к той, в которую играют в реальном мире. Взрослые это знают. Сейчас трудно найти успешного взрослого человека, который не заявлял бы, что в старших классах был ботаником.
Кроме того, ботаникам важно понять, что школа — это не вся жизнь. Школа — странная, искусственная среда, наполовину стерильная, наполовину дикая. Она охватывает все вокруг, прямо как жизнь, но настоящей жизнью не является. Это всего лишь временное явление, и если присмотреться, сквозь него можно разглядеть то, что лежит за его пределами, даже находясь внутри.
Если детям жизнь кажется ужасной, то вовсе не потому, что гормоны превращают вас всех в чудовищ (как считают ваши родители), и не потому, что жизнь сама по себе ужасна (как думаете вы сами). Причина в том, что взрослые, которым больше нет от вас никакой практической пользы в хозяйстве, бросили вас на годы взаперти друг с другом, где нечем заняться по-настоящему. Жить в любом подобном обществе невыносимо. И чтобы объяснить, почему подростки несчастны, не нужно искать никаких других причин.
В этом эссе я высказал немало резких суждений, но на самом деле мой тезис вполне оптимистичен: целый ряд проблем, которые мы считаем неизбежной данностью, вовсе не являются неразрешимыми. Подростки не рождаются несчастными монстрами. И эта новость должна обнадежить как детей, так и взрослых.
Спасибо Саре Харлин, Тревору Блэквеллу, Роберту Моррису, Эрику Рэймонду и Джеки Вейкер за вычитку черновиков этого эссе, а также Марии Дэниелс за сканирование фотографий.