Вам случалось когда-нибудь смотреть на свою старую фотографию и смущаться от того, как вы выглядели? Неужели мы правда так одевались? Правда. И мы понятия не имели, насколько глупо смотримся. Такова природа моды — быть невидимой, точно так же, как движение Земли невидимо для всех нас, кто на ней находится.
Меня пугает то, что существует и моральная мода. Она столь же произвольна и столь же невидима для большинства людей. Но она куда опаснее. Обычную моду принимают за хороший дизайн; моральную моду принимают за добродетель. Если вы странно одеваетесь, над вами посмеются. Нарушение моральной моды может привести к увольнению, остракизму, тюремному заключению или даже смерти.
Если бы вы могли переместиться назад на машине времени, одно правило оставалось бы верным везде: нужно следить за языком. Взгляды, которые мы считаем безобидными, могли навлечь на вас крупные неприятности. Я уже высказал по меньшей мере одну мысль, за которую в большей части Европы XVII века у меня были бы огромные проблемы и из-за которой эти проблемы возникли у Галилея, когда он её озвучил: что Земля движется. [1]
Похоже, это неизменная константа всей истории: в любую эпоху люди верили в совершенно нелепые вещи, причём верили столь истово, что за утверждение обратного можно было жестоко поплатиться.
Разве наше время чем-то отличается? Для любого, кто хоть немного читал по истории, ответ почти наверняка — нет. Было бы поразительным совпадением, окажись наша эпоха первой, которая во всём абсолютно права.
Заманчиво думать, что мы верим в то, что людям будущего покажется смехотворным. О чём пришлось бы молчать гостю из будущего, явившемуся к нам на машине времени? Вот это я и хочу здесь исследовать. Но моя цель — не просто шокировать всех очередной сиюминутной ересью. Я хочу найти общие рецепты того, как обнаружить то, о чём нельзя говорить, в любую эпоху.
Тест на конформизм
Начнём с теста: есть ли у вас убеждения, которые вы побоялись бы высказать в кругу сверстников или коллег?
Если ответ «нет», возможно, стоит остановиться и задуматься над этим. Если всё, во что вы верите, в точности совпадает с тем, во что вам положено верить, может ли это быть простой случайностью? Вряд ли. Скорее всего, вы просто думаете то, что вам велят.
Вторая альтернатива заключалась бы в том, что вы независимо обдумали каждый вопрос и пришли ровно к тем же выводам, которые сейчас считаются приемлемыми. Это кажется маловероятным, потому что вам пришлось бы совершить точно такие же ошибки. Картографы намеренно вносят мелкие ошибки в свои карты, чтобы понимать, когда их кто-то копирует. Если на другой карте есть та же ошибка, это весьма убедительное доказательство.
Как и в любую другую историческую эпоху, наша моральная карта почти наверняка содержит несколько ошибок. И тот, кто делает те же ошибки, вряд ли делает это случайно. Это всё равно что заявлять, будто в 1972 году вы совершенно самостоятельно решили, что джинсы клеш — отличная идея.
Если вы верите во всё, во что положено сейчас, откуда уверенность, что вы не верили бы во всё положенное, вырасти вы среди плантаторов рабовладельческого Юга до Гражданской войны или в Германии 1930-х — или, раз уж на то пошло, среди монголов в 1200 году? Скорее всего, верили бы.
В эпоху таких терминов, как «социально адаптированный», считалось, будто с вами что-то не так, если вам приходят в голову мысли, которые вы не смеете высказать вслух. Похоже, всё ровно наоборот. Почти наверняка что-то не так с вами в том случае, если вы не думаете о том, что не осмеливаетесь произнести вслух.
Неприятности
О чём мы не можем говорить? Один из способов найти такие идеи — просто посмотреть на то, что люди говорят и навлекают на себя неприятности. [2]
Конечно, мы ищем не просто запретные вещи. Мы ищем запретные вещи, которые истинны или хотя бы имеют достаточно шансов оказаться правдой, чтобы вопрос оставался открытым. Однако многие суждения, за которые люди расплачиваются неприятностями, вполне преодолевают этот второй, более низкий порог. Ни у кого не возникнет проблем из-за слов, что дважды два — пять или что жители Питтсбурга трехметрового роста. Столь очевидно ложные утверждения воспримут как шутку или, в худшем случае, как признак безумия, но они вряд ли кого-то разозлят. Людей приводят в ярость те заявления, которые, как они опасаются, могут оказаться убедительными для окружающих. Подозреваю, что больше всего людей злят утверждения, которые они втайне боятся признать правдой.
Если бы Галилей сказал, что жители Падуи трехметрового роста, его посчитали бы безобидным чудаком. Утверждение же о том, что Земля обращается вокруг Солнца, было совсем другим делом. Церковь понимала: это заставит людей задуматься.
Несомненно, когда мы оглядываемся назад, это эмпирическое правило отлично работает. Многие высказывания, за которые люди страдали, сейчас кажутся безобидными. Поэтому вполне вероятно, что гости из будущего согласились бы хотя бы с некоторыми из тех утверждений, за которые наказывают сегодня. Неужели у нас нет своих Галилеев? Вряд ли.
Чтобы их найти, отслеживайте мнения, навлекающие на людей беду, и начинайте спрашивать: может ли это быть правдой? Ладно, пусть это ересь (или её современный эквивалент), но вдруг это действительно так?
Ересь
Однако это даст нам далеко не все ответы. Что, если за какую-то конкретную идею ещё никто просто не успел пострадать? Что, если некая идея настолько токсично спорная, что никто вообще не решится высказать её на публике? Как обнаружить и их?
Другой подход — проследить за самим словом «ересь». В любую историческую эпоху, похоже, существовали ярлыки, которые навешивали на высказывания, чтобы похоронить их ещё до того, как у кого-то появится возможность спросить, верны они или нет. «Богохульство», «святотатство» и «ересь» служили такими ярлыками на протяжении большей части западной истории, равно как в более недавние времена ими стали «непристойно», «неподобающе» и «антиамерикански». К настоящему моменту эти ярлыки утратили свою былую остроту. Так происходит всегда. Сейчас их используют в основном с иронией. Но в своё время они обладали реальной силой.
Слово «пораженческий», например, сейчас не несет особой политической окраски. Но в Германии в 1917 году оно было оружием, использовавшимся Людендорфом для чистки тех, кто выступал за мирные переговоры. В начале Второй мировой войны Черчилль и его сторонники широко использовали его, чтобы заставить замолчать своих оппонентов. В 1940 году любой аргумент против агрессивного курса Черчилля клеймился как «пораженческий». Был он верным или ошибочным? В идеале до этого вопроса никто просто не успевал дойти.
Сегодня у нас, конечно же, есть такие ярлыки, и весьма много: от универсального «неуместно» до внушающего ужас «сеющего рознь». В любую эпоху вычислить подобные ярлыки довольно просто — достаточно посмотреть, какими словами люди называют неугодные идеи помимо «ложных». Когда политик говорит, что его оппонент ошибается, это прямая критика; но когда он атакует утверждение как «сеющее рознь» или «расово бестактное» вместо того, чтобы доказывать его ложность, нам следует насторожиться.
Так что ещё один способ понять, над какими из наших табу будут смеяться будущие поколения, — начать с ярлыков. Возьмите ярлык — скажем, «сексистский» — и попробуйте придумать идеи, которые могли бы так назвать. А затем насчёт каждой спросите: может ли это быть правдой?
Просто перечислять идеи наугад? Да, потому что на самом деле они не будут случайными. Первыми на ум придут самые правдоподобные. Это будут вещи, которые вы уже успели заметить, но запретили себе обдумывать.
В 1989 году сообразительные исследователи отслеживали движения глаз радиологов, изучавших рентгеновские снимки грудной клетки в поисках признаков рака лёгких. [3] Они обнаружили, что даже когда радиологи пропускали раковое образование, их взгляд обычно задерживался в этом месте. Какая-то часть их мозга знала, что там что-то есть; эта мысль просто не пробилась на уровень сознания. Мне кажется, многие интересные еретические мысли уже почти сформированы в нашей голове. Если мы временно отключим внутреннюю цензуру, именно они всплывут первыми.
Время и пространство
Если бы мы могли заглянуть в будущее, стало бы очевидно, над какими из наших табу там будут смеяться. Мы этого сделать не можем, но можем сделать нечто почти столь же полезное: взглянуть в прошлое. Ещё один способ понять, в чём мы ошибаемся, — посмотреть на то, что когда-то считалось приемлемым, а теперь немыслимо.
Различия между прошлым и настоящим порой действительно отражают прогресс. В такой области, как физика, если мы не согласны с прошлыми поколениями, то это потому, что правы мы, а они ошибались. Но по мере отдаления от определенности точных наук это правило стремительно теряет силу. Когда дело доходит до социальных вопросов, многие перемены оказываются просто модой. Возраст согласия колеблется точно так же, как длина юбок.
Мы можем тешить себя мыслью, что мы куда умнее и добродетельнее прежних поколений, но чем больше читаешь книг по истории, тем менее вероятным это кажется. Люди в прошлые эпохи были такими же, как мы. Не героями и не варварами. Какими бы ни были их идеи, это были идеи, в которые могли верить разумные люди.
Вот вам ещё один источник интересных ересей. Сравните текущие представления со взглядами различных прошлых культур и посмотрите на разницу. [4] Некоторые по нынешним меркам покажутся шокирующими. Прекрасно; но какие из них могут быть правдой?
Чтобы найти колоссальные различия, не обязательно погружаться в прошлое. В наше собственное время в разных обществах представления о том, что допустимо, а что нет, радикально различаются. Так что можно попробовать сравнить представления других культур с нашими. (Лучший способ сделать это — съездить к ним.) Любая идея, которая считается безобидной в значительном числе эпох и мест и тем не менее табуирована у нас, — кандидат на то, в чём мы заблуждаемся.
Например, на пике политкорректности в начале 1990-х Гарвард распространил среди своих преподавателей и сотрудников брошюру, в которой, помимо прочего, говорилось, что делать комплименты одежде коллеги или студента неподобающе. Больше никаких «отличная рубашка». Мне кажется, этот принцип крайне редок среди культур мира, прошлых или настоящих. Наверняка культур, где похвалить чей-то наряд считается признаком особой вежливости, гораздо больше, чем тех, где это считается предосудительным. Скорее всего, это, в мягкой форме, пример одного из тех табу, которого путешественнику во времени пришлось бы тщательно избегать, настрой он свою машину времени на Кембридж, штат Массачусетс, 1992 год. [5]
Педанты
Конечно, если в будущем появятся машины времени, для одного только Кембриджа у них, вероятно, будет отдельное руководство. Это всегда было щепетильное место, город буквоедов и святош, где вам в одном разговоре запросто исправят и грамматику, и образ мыслей. И это подсказывает ещё один способ находить табу. Ищите святош и ханжей и смотрите, что у них в головах.
Головы детей — хранилища всех наших табу. Нам кажется правильным, чтобы детские представления были светлыми и чистыми. Картина мира, которую мы им даём, не просто упрощена под их развивающийся разум, но и вычищена под наши представления о том, что детям положено думать. [6]
В малом масштабе это можно наблюдать на примере бранных слов. Многие мои друзья сейчас обзаводятся детьми, и все они стараются не употреблять слова вроде «fuck» и «shit» при ребёнке, чтобы тот не начал их повторять. Но эти слова — часть языка, и взрослые используют их постоянно. Родители дают своим детям неточное представление о языке, исключая их из речи. Почему они так делают? Потому что не считают правильным, чтобы дети владели языком во всей его полноте. Нам нравится, чтобы дети казались невинными. [7]
Точно так же большинство взрослых сознательно навязывают детям искажённый взгляд на мир. Один из самых очевидных примеров — Санта-Клаус. Нам кажется милым, когда маленькие дети верят в Санта-Клауса. Мне и самому кажется милым, когда дети в него верят. Но возникает вопрос: мы рассказываем им эти сказки ради них или ради себя?
Я не собираюсь здесь выступать за или против этой идеи. Вероятно, желание родителей наряжать умы своих детей в крошечные милые костюмчики неизбежно. Скорее всего, я и сам буду так делать. Главное для наших целей заключается в том, что в результате мозг благовоспитанного подростка представляет собой более или менее полный свод всех наших табу — причём в идеальном состоянии, поскольку они ещё не запятнаны жизненным опытом. Что бы из наших текущих убеждений ни оказалось впоследствии нелепостью, оно почти наверняка хранится в этой голове.
Как добраться до этих идей? С помощью следующего мысленного эксперимента. Представьте себе этакого современного конрадовского персонажа, успевшего поработать наёмником в Африке, врачом в Непале и управляющим ночным клубом в Майами. Конкретика не имеет значения — просто человек, повидавший виды. А теперь представьте, что вы сравниваете содержимое его головы с тем, что творится в голове благонравной шестнадцатилетней девочки из пригорода. Какие его мысли шокировали бы её? Он знает реальный мир; она знает — или, по крайней мере, воплощает собой — нынешние табу. Вычтите одно из другого, и в сухом остатке окажется то, о чём мы не можем говорить.
Механизм
Я могу придумать ещё один способ понять, о чём мы не можем говорить: посмотреть на то, как табу создаются. Как возникает моральная мода и почему её перенимают? Если мы поймём этот механизм, мы сможем увидеть его действие в наше собственное время.
Моральная мода, похоже, зарождается иначе, чем обычная мода на одежду. Обычная мода чаще всего возникает случайно, когда все начинают подражать прихоти какого-то влиятельного человека. Мода на туфли с широкими носками в Европе конца XV века началась из-за того, что у Карла VIII Французского было шесть пальцев на одной ноге. Мода на имя Гэри пошла после того, как актёр Фрэнк Купер взял себе псевдоним по названию сурового заводского городка в Индиане. Моральная мода гораздо чаще насаждается намеренно. Когда появляется что-то, о чём мы не можем говорить, это часто происходит потому, что какая-то группа людей не хочет, чтобы мы об этом говорили.
Запрет будет наиболее жестким, когда эта группа нервничает. Ирония ситуации Галилея заключалась в том, что он пострадал за повторение идей Коперника. Сам же Коперник не пострадал. Более того, Коперник был каноником кафедрального собора и посвятил свою книгу папе римскому. Но ко времени Галилея церковь находилась в тисках Контрреформации и куда сильнее тревожилась по поводу неортодоксальных взглядов.
Чтобы утвердить табу, группа должна находиться ровно посередине между слабостью и могуществом. Уверенная в себе группа не нуждается в табу для самозащиты. Не считается предосудительным отпускать пренебрежительные замечания об американцах или англичанах. И в то же время группа должна обладать достаточным влиянием, чтобы навязать табу. Копрофилы на момент написания этого текста, по-видимому, недостаточно многочисленны или активны, чтобы их интересы возвели в ранг официального образа жизни.
Подозреваю, что главным источником моральных табу окажется борьба за власть, в которой одна из сторон одерживает лишь шаткое преимущество. Именно там вы найдёте группу, достаточно сильную, чтобы навязать табу, но слишком слабую, чтобы обойтись без них.
Большинство конфликтов, вокруг чего бы они на самом деле ни разворачивались, преподносятся как битва противоборствующих идей. Английская реформация в основе своей была борьбой за богатство и власть, но в итоге была представлена как битва за спасение душ англичан от тлетворного влияния Рима. Людей легче заставить сражаться за идею. И какая бы сторона ни победила, будет считаться, что восторжествовали именно её идеи — будто сам Бог решил выразить своё согласие, сделав эту сторону победителем.
Мы часто любим представлять Вторую мировую войну как триумф свободы над тоталитаризмом. При этом мы благополучно забываем, что Советский Союз тоже был среди победителей.
Я не утверждаю, что борьба никогда не идет за идеи; просто её всегда заставят выглядеть как борьбу за идеи, независимо от того, так это или нет. И подобно тому, как нет ничего более немодного, чем прошлая, только что отвергнутая мода, нет ничего более предосудительного, чем принципы самого последнего поверженного соперника. Фигуративное искусство только сейчас начинает оправляться от одобрения как со стороны Гитлера, так и со стороны Сталина. [8]
Хотя истоки моральной моды обычно отличаются от моды на одежду, механизм её распространения кажется почти таким же. Первыми адептами движет амбиция: нарочито «продвинутые» люди, желающие выделиться из серой массы. По мере закрепления моды к ним присоединяется вторая, куда более многочисленная группа, движимая страхом. [9] Эта вторая группа принимает моду не потому, что хочет выделиться, а потому, что боится выделиться.
Поэтому, если вы хотите понять, о чём мы не можем говорить, взгляните на механизм моды и попытайтесь предсказать, что он сделает непроизносимым. Какие группы влиятельны, но тревожны, и какие идеи они хотели бы подавить? Какие идеи были очернены ассоциациями, оказавшись на проигравшей стороне недавнего конфликта? Если человек, стремящийся быть современным, захочет дистанцироваться от предшествующей моды (например, от своих родителей), какие их взгляды он предпочтет отвергнуть? Чего боятся сказать шаблонно мыслящие люди?
Этот метод не поможет найти абсолютно всё, о чём нельзя говорить. Я могу вспомнить вещи, которые не являются следствием какого-либо недавнего противостояния. Многие наши табу уходят корнями глубоко в прошлое. Но этот подход в сочетании с четырьмя предыдущими выявит немалое количество немыслимых идей.
Зачем
Кто-то спросит: зачем вообще этим заниматься? Зачем намеренно копаться среди неприятных, предосудительных идей? Зачем заглядывать под камни?
Я делаю это, во-первых, по той же причине, по какой заглядывал под камни в детстве: из чистого любопытства. И мне особенно любопытно всё, что запрещено. Дайте мне самому увидеть и решить.
Во-вторых, я делаю это потому, что мне претит мысль оказаться в заблуждении. Если мы, подобно другим эпохам, верим в вещи, которые впоследствии покажутся смехотворными, я хочу знать, что это за вещи, чтобы хотя бы самому не верить в них.
В-третьих, я делаю это потому, что это полезно для ума. Чтобы делать отличную работу, нужен ум, способный зайти куда угодно. И особенно нужен ум, привыкший заходить туда, куда соваться не положено.
Великие работы обычно вырастают из идей, которые остальные упустили из виду, а ни одна идея не упускается из виду так надежно, как немыслимая. Возьмем, к примеру, естественный отбор. Это же так просто. Почему никто не додумался до этого раньше? Что ж, это слишком очевидно. Сам Дарвин старался крайне осторожно обходить стороной следствия своей теории. Он хотел посвятить время размышлениям о биологии, а не спорам с людьми, обвинявшими его в атеизме.
В науке особенно ценно умение подвергать сомнению исходные допущения. Метод действий учёных — по крайней мере, хороших учёных — именно в этом и состоит: искать места, где общепринятые представления дают сбой, а затем пытаться расширить эти трещины и посмотреть, что скрывается под ними. Вот откуда берутся новые теории.
Иными словами, хороший ученый не просто игнорирует общепринятую мудрость, но и прилагает специальные усилия, чтобы разрушить её. Ученые сами напрашиваются на неприятности. Таков должен быть modus operandi любого исследователя, однако учёные естественных наук кажутся куда более готовыми заглядывать под камни. [10]
Почему? Возможно, учёные просто умнее; большинство физиков при необходимости смогли бы защитить докторскую по французской литературе, но мало кто из профессоров французской литературы осилил бы докторскую программу по физике. Либо дело в том, что в естественных науках куда понятнее, истинны теории или ложны, и это делает учёных смелее. (Либо в том, что, раз уж в науке яснее, верны теории или нет, чтобы устроиться на работу учёным, нужно быть умным, а не просто хорошим политиком.)
Какова бы ни была причина, существует явная связь между интеллектом и готовностью рассматривать шокирующие идеи. И не только потому, что умные люди активно ищут бреши в устоявшемся мнении. Мне кажется, условности изначально имеют над ними меньше власти. Это заметно даже по тому, как они одеваются.
Ересь окупается не только в науке. В любой конкурентной сфере можно крупно выиграть, если видеть то, на что другие не осмеливаются даже взглянуть. И в каждой области наверняка есть ереси, которые мало кто смеет произнести вслух. Внутри автопрома США сейчас много заламывают руки по поводу сокращения доли рынка. При этом причина настолько очевидна, что любой наблюдательный сторонний человек объяснил бы её за секунду: они делают плохие автомобили. И делают их таковыми уже настолько долго, что сейчас американские автобренды превратились в антибренды — то, вопреки чему покупают машину, а не благодаря чему. Cadillac перестал быть эталоном среди машин примерно к 1970 году. И всё же я подозреваю, что никто не смеет заявить об этом открыто. [11] Иначе эти компании попытались бы исправить проблему.
Приучать себя думать немыслимые мысли полезно не только ради самих этих мыслей. Это как растяжка. Делая растяжку перед бегом, вы придаете телу куда более экстремальные положения, чем любые позы во время самого бега. Если вы способны мыслить настолько нестандартно, что у людей волосы встанут дыбом, у вас не возникнет проблем с теми крошечными шагами за рамки привычного, которые называют инновациями.
Pensieri Stretti
Когда вы обнаруживаете то, о чём нельзя говорить, что с этим делать? Мой совет: не говорите об этом. Или, по крайней мере, тщательно выбирайте свои битвы.
Предположим, в будущем возникнет движение за запрет жёлтого цвета. Предложения покрасить что-либо в жёлтый цвет клеймятся как «йеллоуизм», равно как и любой, кого заподозрят в симпатии к этому цвету. Любителей оранжевого терпят, но смотрят на них с подозрением. Предположим, вы понимаете, что в жёлтом цвете нет ничего дурного. Если вы начнёте ходить и говорить об этом, вас тоже заклеймят как «йеллоуиста», и вам придётся бесконечно спорить с антийеллоуистами. Если ваша жизненная цель — реабилитировать жёлтый цвет, возможно, это то, что вам нужно. Но если вас в основном интересуют другие вопросы, ярлык «йеллоуиста» станет лишь помехой. Споря с идиотами, сам становишься идиотом.
Самое главное — иметь возможность думать о чём угодно, а не говорить всё, что вздумается. И если вы чувствуете обязанность высказывать всё, что думаете, это может помешать вам мыслить неподобающим образом. Я считаю, лучше придерживаться противоположной политики. Проведите чёткую границу между мыслями и речью. Внутри вашей головы позволено абсолютно всё. В своём уме я специально поощряю самые возмутительные мысли, какие только могу вообразить. Но, как в тайном обществе, ничто из происходящего в здании не должно выходить наружу. Первое правило Бойцовского клуба: никому не рассказывать о Бойцовском клубе.
Когда Мильтон собирался посетить Италию в 1630-х годах, сэр Генри Вуттон, бывший послом в Венеции, посоветовал ему сделать своим девизом «i pensieri stretti & il viso sciolto». Скрытные мысли и открытое лицо. Улыбайся каждому и не говори им, что думаешь. Это был мудрый совет. Мильтон был человеком охочим до споров, а инквизиция в те времена проявляла некоторое беспокойство. Но я полагаю, что разница между ситуацией Мильтона и нашей — лишь в масштабе. В каждой эпохе есть свои ереси, и если за них вас не посадят в тюрьму, то как минимум создадут столько неприятностей, что они станут для вас полным отвлечением от сути дела.
Признаю, отмалчиваться кажется малодушием. Когда я читаю о травле, которой саентологи подвергают своих критиков [12], или о том, что произраильские группы «собирают досье» на тех, кто высказывается против нарушений прав человека в Израиле [13], или о людях, которых судят за нарушение DMCA [14], часть меня хочет сказать: «Ладно, ублюдки, давайте, попробуйте». Проблема в том, что вещей, о которых нельзя говорить, слишком много. Если высказывать их все, у вас просто не останется времени на настоящую работу. Придётся превратиться в Ноама Хомского. [15]
Однако проблема со скрыванием своих мыслей заключается в том, что вы лишаетесь преимуществ дискуссии. Обсуждение одной идеи порождает новые идеи. Поэтому оптимальный план, если вам это по силам, — иметь нескольких доверенных друзей, с которыми можно говорить открыто. Это не просто способ развивать идеи; это ещё и хорошее эмпирическое правило для выбора друзей. Люди, которым можно высказывать еретические мысли без риска нарваться на нападки, к тому же самые интересные собеседники.
Viso Sciolto?
Не думаю, что нам так уж необходимо viso sciolto (открытое лицо), скорее уж pensieri stretti (скрытые мысли). Пожалуй, лучшая тактика — дать ясно понять, что вы не разделяете то или иное фанатичное поветрие своего времени, но при этом не вдаваться в подробности того, с чем именно вы не согласны. Фанатики попытаются вызвать вас на откровенность, но отвечать им вовсе не обязательно. Если они попытаются навязать вам свои правила игры вопросом «ты с нами или против нас?», всегда можно просто ответить: «Ни то, ни другое».
А ещё лучше ответить: «Я ещё не решил». Именно так поступил Ларри Саммерс, когда группа людей попыталась загнать его в такое положение. Позже, объясняя свой ответ, он сказал: «Я не прохожу тесты на лояльность» [16]. Многие вопросы, вокруг которых разгораются страсти, на самом деле весьма сложны. Награды за скорость ответа никто не даёт.
Если «антижёлтые» переходят всякие границы и вам хочется дать отпор, есть способы сделать это, не навлекая на себя обвинений в «жёлтизме». Подобно застрельщикам в древних армиях, вам стоит избегать прямого столкновения с основными силами противника. Лучше осыпать их стрелами издалека.
Один из способов сделать это — перевести дискуссию на один уровень абстракции выше. Если вы выступаете против цензуры в целом, вам удастся избежать обвинений в той самой ереси, которая содержится в книге или фильме, подвергающихся цензуре. Можно бороться с ярлыками с помощью метаярлыков: обозначений, указывающих на то, что ярлыки используются для подавления дискуссии. Распространение термина «политкорректность» ознаменовало начало конца самой политкорректности, поскольку дало возможность критиковать это явление в целом, не подвергаясь обвинениям в каких-либо конкретных ересях, которые оно пыталось искоренить.
Ещё один способ контратаковать — использовать метафору. Артур Миллер подорвал авторитет Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, написав пьесу «Суровое испытание» о процессе над салемскими ведьмами. Он ни разу не упомянул комиссию напрямую и тем самым лишил её возможности ответить. Что могла сделать комиссия — встать на защиту салемского суда над ведьмами? И тем не менее метафора Миллера прижилась настолько прочно, что по сей день деятельность этой комиссии часто называют «охотой на ведьм».
Но лучше всего, пожалуй, юмор. Фанатикам, за что бы они ни боролись, неизменно не хватает чувства юмора. Они не способны парировать шутки тем же. На территории юмора они чувствуют себя так же неуютно, как конный рыцарь на ледовом катке. Викторианское ханжество, например, удалось победить главным образом благодаря тому, что над ним начали смеяться. То же самое касается и его реинкарнации в виде политкорректности. «Я рад, что мне удалось написать „Суровое испытание“, — писал Артур Миллер, — но, оглядываясь назад, я часто жалею, что мне не хватило темперамента создать абсурдную комедию, а ведь именно этого заслуживала ситуация» [17].
ABQ
Один голландский друг говорит, что мне следовало бы привести Нидерланды в качестве примера толерантного общества. Действительно, у них давняя традиция относительной широты взглядов. На протяжении столетий Нижние Земли были тем местом, куда ехали, чтобы говорить то, чего нельзя было сказать больше нигде, и это помогло региону стать центром науки и промышленности (которые тесно связаны между собой гораздо дольше, чем многие думают). Декарт, хоть французы и считают его своим, большую часть своих трудов обдумал в Голландии.
И всё же у меня есть сомнения. Кажется, что голландцы по уши погрязли во всевозможных правилах и предписаниях. Там столько всего нельзя делать; неужели там действительно нет ничего, о чём нельзя говорить?
Разумеется, сам факт того, что они ценят широту взглядов, ничего не гарантирует. Кто вообще считает себя узколобым? Наша гипотетическая благонравная барышня из пригорода считает себя человеком широких взглядов. Разве её не учили быть такой? Спросите любого, и каждый скажет одно и то же: у них довольно широкие взгляды, хотя они и проводят черту перед тем, что действительно неприемлемо. (Некоторые группы могут избегать слова «неприемлемо» как оценочного и использовать взамен более нейтральные эвфемизмы вроде «негативно» или «деструктивно».)
Когда люди плохо разбираются в математике, они знают об этом, потому что получают неверные ответы на экзаменах. Но когда людям не хватает широты взглядов, они этого не осознают. Напротив, они склонны считать себя самыми передовыми. Помните: природа моды такова, что она невидима. Иначе она бы не работала. Мода не кажется модой тому, кто находится в её власти. Она просто кажется единственно верным поведением. Только взглянув со стороны, мы замечаем колебания в людских представлениях о правильном и можем распознать в них моду.
Время даёт нам такую дистанцию даром. Действительно, смену мод легко заметить, потому что старые моды на контрасте выглядят нелепо. Из одной крайности колебания маятника противоположная кажется особенно далёкой.
Однако разглядеть моду своего времени требует сознательных усилий. Когда нет временной дистанции, вам приходится создавать её самостоятельно. Вместо того чтобы быть частью толпы, отойдите от неё как можно дальше и наблюдайте за тем, что она делает. И обращайте особое внимание на любые случаи подавления идей. Веб-фильтры для детей и сотрудников компаний часто блокируют сайты, содержащие порнографию, насилие и «язык вражды». Но что считается порнографией и насилием? И что именно представляет собой «язык вражды»? Звучит как формулировка из «1984».
Подобные ярлыки — вероятно, самая явная внешняя улика. Если утверждение ложно, это худшее, что можно о нём сказать. Нет нужды объявлять его еретическим. А если оно не ложно, его нельзя подавлять. Поэтому, когда вы видите, что высказывания подвергаются нападкам как «x-истские» или «y-ические» (подставьте текущие значения x и y) — будь то в 1630 или в 2030 году, — это верный признак того, что что-то не так. Слыша подобные ярлыки, спрашивайте: почему?
Особенно если вы ловите на их использовании себя самого. Научиться смотреть со стороны нужно не только на толпу. Нужно уметь смотреть со стороны и на собственные мысли. Кстати, в этой идее нет ничего радикального; именно в этом заключается главное отличие взрослого от ребёнка. Когда ребёнок капризничает от усталости, он не понимает, что с ним происходит. Взрослый же способен достаточно отстраниться от ситуации, чтобы сказать: «Ничего страшного, я просто устал». Не вижу причин, почему бы точно так же не научиться распознавать и делать поправку на влияние моральных мод.
Если вы хотите мыслить ясно, вам придётся сделать этот дополнительный шаг. Но это труднее, потому что теперь вы идёте против общественных обычаев, а не вместе с ними. Все поощряют ваше взросление до той степени, когда вы способны делать скидку на собственное дурное настроение. Но мало кто призывает вас идти дальше — до той степени, когда вы сможете делать скидку на дурное настроение общества.
Как разглядеть волну, если ты сам — вода? Постоянно задавайте вопросы. Это единственная защита. О чём нельзя говорить? И почему?
Спасибо Саре Харлин, Тревору Блэквеллу, Джессике Ливингстон, Роберту Моррису, Эрику Рэймонду и Бобу ван дер Зваану за вычитку черновиков этого эссе, а также Лизе Рэндалл, Джеки Макдоноу, Райану Стэнли и Джоэлу Рейни за беседы о ереси. Само собой разумеется, они не несут ответственности за мнения, выраженные в нём, и особенно за мнения, в нём не выраженные.