«...Эстетические возражения Коперника против [эквантов] послужили одним из важнейших мотивов для его отказа от системы Птолемея...»
— Томас Кун, «Коперниканская революция»
«Все мы учились у Келли Джонсона и фанатично верили в его убеждение, что самолёт, который выглядит красиво, и летать будет так же красиво».
— Бен Рич, Skunk Works
«Красота — это первое мерило: в мире нет вечного места для уродливой математики».
— Г. Х. Харди, «Апология математика»
Недавно я разговаривал с другом, который преподаёт в MIT. Его область сейчас очень востребована, и каждый год его заваливают заявками от потенциальных аспирантов. «Многие из них кажутся умными, — сказал он. — Чего я не могу понять, так это есть ли у них хоть какой-то вкус».
Вкус. Сегодня это слово слышишь нечасто. И всё же стоящее за ним понятие нам по-прежнему необходимо, как бы мы его ни называли. Мой друг имел в виду, что ему нужны студенты, которые не просто хорошие технари, но способны использовать свои технические знания для создания красивых вещей.
Математики называют хорошую работу «красивой», и точно так же — сейчас или в прошлом — поступали учёные, инженеры, музыканты, архитекторы, дизайнеры, писатели и художники. Случайно ли то, что они использовали одно и то же слово, или между их значениями есть нечто общее? И если это общее есть, можем ли мы использовать открытия о красоте из одной области, чтобы помочь себе в другой?
Для тех из нас, кто создаёт вещи, это не просто теоретические вопросы. Если красота существует, мы должны уметь её распознавать. Чтобы делать хорошие вещи, нам нужен хороший вкус. Вместо того чтобы относиться к красоте как к эфемерной абстракции, о которой можно либо пустословить, либо избегать её (в зависимости от личного отношения к подобным абстракциям), давайте попробуем взглянуть на неё как на практический вопрос: как создавать хорошие вещи?
Если сегодня заговорить о вкусе, многие скажут вам, что «о вкусах не спорят» или что «вкус субъективен». Они верят в это, потому что именно так всё и ощущают. Когда им что-то нравится, они понятия не имеют почему. Может, потому что вещь красива, или потому что такая же была у их мамы, или потому что они видели её в журнале у кинозвезды, или потому что знают, что она дорогая. Их мысли — это клубок неисследованных импульсов.
Большинству из нас с детства внушают, что этот клубок и не нужно распутывать. Если вы посмеётесь над младшим братом за то, что он раскрашивает людей зелёным в книжке-раскраске, мама, скорее всего, скажет что-то вроде: «Тебе нравится делать по-своему, а ему — по-своему».
В этот момент мама вовсе не пытается преподать вам важные уроки эстетики. Она просто хочет, чтобы вы двое перестали пререкаться.
Как и многие полуправды, которые говорят нам взрослые, эта противоречит другим их словам. Вдолбив вам, что вкус — всего лишь дело личных предпочтений, они ведут вас в музей и говорят, что надо быть внимательным, потому что Леонардо — великий художник.
Что в этот момент происходит в голове у ребёнка? Что, по его мнению, значит «великий художник»? После того как ему годами внушали, что каждый просто любит делать всё по-своему, он вряд ли сразу придёт к выводу, что великий художник — это тот, чьи работы лучше других. Гораздо более вероятная теория в его птолемеевской картине мира заключается в том, что великий художник — это что-то полезное, вроде брокколи, просто потому что так написано в книжке.
Утверждение, что вкус — лишь вопрос личных предпочтений, отлично помогает избегать споров. Проблема в том, что это неправда. Вы чувствуете это, как только начинаете что-то создавать.
Какую бы работу люди ни выполняли, им естественно хочется делать её лучше. Футболисты хотят выигрывать матчи. Руководители компаний хотят увеличивать прибыль. Расти в своём деле — это вопрос гордости и настоящее удовольствие. Но если ваша работа — создавать вещи, а красоты как таковой не существует, тогда нет никакой возможности расти в своём деле. Если вкус — всего лишь личное предпочтение, то у каждого он уже безупречен: вам нравится то, что нравится, и точка.
Как и в любой профессии, продолжая создавать вещи, вы будете делать это всё лучше. Ваш вкус изменится. И, как любой человек, растущий в своём деле, вы будете знать, что стали работать лучше. А значит, ваш прежний вкус был не просто другим — он был хуже. И аксиома о том, что вкус не может быть ошибочным, летит в тартарары.
Сейчас в моде релятивизм, и это может мешать вам размышлять о вкусе, даже когда ваш собственный вкус развивается. Но если открыто признать — хотя бы перед самим собой, — что хороший и плохой дизайн реально существуют, тогда можно начать детально изучать хороший дизайн. Как изменился ваш вкус? Когда вы совершали ошибки, что было их причиной? Чему о дизайне научились другие люди?
Стоит только взяться за этот вопрос, как поражаешься, насколько много общего у представлений о красоте в самых разных областях. Одни и те же принципы хорошего дизайна всплывают снова и снова.
Хороший дизайн прост. Это можно услышать везде, от математики до живописи. В математике это означает, что более короткое доказательство, как правило, лучше. Особенно когда речь идёт об аксиомах: меньше значит лучше. В программировании это означает примерно то же самое. Для архитекторов и дизайнеров это значит, что красота должна держаться на нескольких тщательно подобранных конструктивных элементах, а не на обилии поверхностного декора. (Орнамент сам по себе не плох — плох он только тогда, когда служит маскировкой для безликой формы.) Точно так же в живописи: натюрморт из нескольких тщательно выписанных и объёмных предметов почти всегда интереснее, чем кусок эффектной, но бездумно повторяющейся прорисовки, скажем, кружевного воротника. В текстах это означает: говорите то, что имеете в виду, и говорите это кратко.
Кажется странным, что простоту вообще приходится подчёркивать. Казалось бы, простота должна быть выбором по умолчанию. Вычурность требует больше сил. Но с людьми что-то происходит, когда они пытаются творить. Начинающие писатели принимают высокопарный тон, совершенно не похожий на их живую речь. Дизайнеры, пытаясь выглядеть художниками, ударяются в завитушки и росчерки. Художники обнаруживают себя экспрессионистами. Всё это — бегство. За длинными словами или «экспрессивными» мазками почти ничего нет, а осознавать это страшно.
Когда вы вынуждены быть простыми, вы вынуждены смотреть в лицо настоящей проблеме. Когда нельзя прикрыться украшательством, приходится выдавать суть.
Хороший дизайн неподвластен времени. В математике любое доказательство вечно, если только в нём нет ошибки. Что же имеет в виду Харди, когда говорит, что в мире нет вечного места для уродливой математики? Он имеет в виду то же самое, что и Келли Джонсон: если решение уродливо, оно не может быть лучшим. Должно существовать решение получше, и рано или поздно его кто-нибудь найдёт.
Стремление делать вещи вне времени — это способ заставить себя найти лучший ответ: если вы можете представить, что кто-то превзойдёт вас, сделайте это сами. Некоторым величайшим мастерам удавалось это настолько блестяще, что они почти не оставили пространства последователям. Каждому гравёру со времён Дюрера приходилось жить в его тени.
Стремление делать вещи вне времени — это ещё и способ вырваться из плена моды. Мода почти по определению меняется со временем, так что если вам удастся сделать что-то, что будет прекрасно выглядеть и в далёком будущем, то привлекательность этой вещи будет определяться её реальными достоинствами, а не веяниями моды.
Как ни странно, если вы хотите создать то, что понравится будущим поколениям, один из способов — попытаться сделать то, что понравилось бы поколениям прошлым. Трудно угадать, каким будет будущее, но можно быть уверенным: как и прошлому, ему не будет никакого дела до сегодняшней моды. Поэтому, если вы создадите то, что нравится людям сегодня и понравилось бы людям в 1500 году, есть отличный шанс, что это оценят и в 2500 году.
Хороший дизайн решает правильную проблему. У обычной кухонной плиты четыре конфорки расположены квадратом, и на каждую приходится своя ручка. Как расположить эти ручки? Самый простой ответ — выстроить их в ряд. Но это простой ответ на неправильный вопрос. Ручки предназначены для людей, и если выстроить их в ряд, несчастному человеку придётся каждый раз останавливаться и соображать, какая ручка к какой конфорке относится. Гораздо лучше расположить ручки квадратом, как и сами конфорки.
Нередко плохой дизайн оказывается результатом усердия, направленного не туда. В середине двадцатого века возникла мода набирать текст шрифтами без засечек. Такие шрифты действительно ближе к чистым, исходным формам букв. Но при наборе текста решается совсем другая задача. Для читаемости важнее, чтобы буквы легко отличались друг от друга. Пусть строчная буква «g» в Times Roman выглядит по-викториански, зато её не спутаешь со строчной «y».
Совершенствовать можно не только решения, но и сами задачи. В программировании трудноразрешимую задачу обычно можно заменить эквивалентной, которая решается легко. Физика стала развиваться куда быстрее, когда её задачей стало предсказание наблюдаемого поведения явлений вместо попыток согласовать его со Священным Писанием.
Хороший дизайн побуждает воображение. В романах Джейн Остин почти нет описаний; вместо того чтобы рассказывать, как всё выглядит, она ведёт повествование так мастерски, что сцену вы представляете сами. Точно так же картина, которая намекает, обычно увлекает сильнее, чем та, которая говорит в лоб. Историю Моны Лизы каждый придумывает для себя сам.
В архитектуре и дизайне этот принцип означает, что здание или предмет должны позволять вам использовать их так, как вы захотите: хорошее здание, например, послужит фоном для любой жизни, которую люди захотят в нём вести, вместо того чтобы заставлять их жить так, словно они выполняют написанную архитектором программу.
В разработке программного обеспечения это означает, что пользователям нужно дать несколько базовых элементов, которые они могут комбинировать по своему вкусу, словно детальки Lego. В математике это означает, что доказательство, на базе которого строится множество новых исследований, предпочтительнее доказательства, которое потребовало колоссального труда, но не ведёт к новым открытиям; в науке в целом цитируемость считают приблизительным показателем значимости.
Хороший дизайн часто бывает немного забавным. Это утверждение верно не всегда. Но гравюры Дюрера, кресло Womb Сааринена, Пантеон и оригинальный Porsche 911 кажутся мне немного забавными. А теорема Гёделя о неполноте и вовсе смахивает на розыгрыш.
Думаю, дело в том, что юмор связан с силой. Иметь чувство юмора значит быть сильным: сохранить чувство юмора — значит отряхнуться от невзгод, а потерять его — спасовать перед ними. И потому признак — или хотя бы привилегия — силы состоит в том, чтобы не относиться к себе слишком серьёзно. Уверенные в себе люди часто, словно ласточки, слегка посмеиваются над всем процессом — как Хичкок в своих фильмах или Брейгель в картинах, да и Шекспир, если уж на то пошло.
Хорошему дизайну вовсе не обязательно быть забавным, но трудно представить себе что-то совершенно лишённое юмора и при этом являющееся хорошим дизайном.
Хороший дизайн даётся нелегко. Если взглянуть на людей, создавших выдающиеся вещи, у всех них окажется одна общая черта: они работали невероятно упорно. Если вы не выкладываетесь по полной, вы, скорее всего, тратите время впустую.
Сложные задачи требуют больших усилий. В математике трудные доказательства требуют изобретательных решений, а они-то обычно и оказываются интересными. То же самое в инженерии.
Когда предстоит подъем на гору, из рюкзака выкидывают всё лишнее. Архитектор, вынужденный строить на сложном участке или при скромном бюджете, обнаруживает, что ситуация буквально принуждает его выдать элегантное решение. Мода и излишества отлетают сами собой перед трудной задачей во что бы то ни стало решить проблему.
Не всякая трудность идёт на пользу. Бывает боль хорошая, а бывает плохая. Вам нужна та боль, которую чувствуешь на пробежке, а не та, когда наступаешь на гвоздь. Трудная задача может стать подарком для дизайнера, а вот капризный клиент или ненадёжные материалы — вряд ли.
В искусстве самое высокое место традиционно отводилось портретной живописи. В этой традиции есть резон, и не только потому, что изображения лиц нажимают в нашем мозгу такие кнопки, которых другие изображения не задевают. Мы так хорошо умеем считывать лица, что заставляем любого портретиста трудиться до седьмого пота, чтобы мы остались довольны. Если вы рисуете дерево и измените угол ветки на пять градусов, никто ничего не заметит. Но если вы измените разрез глаз на пять градусов, это заметят все.
Когда дизайнеры Баухауса взяли на вооружение формулу Салливана «форма следует за функцией», они имели в виду, что форма должна следовать за функцией. И если функция достаточно сурова, форме приходится подчиниться, потому что на ошибки просто нет лишних сил. Дикие звери красивы потому, что их жизнь полна лишений.
Хороший дизайн выглядит лёгким. Подобно великим атлетам, великие дизайнеры создают впечатление, что всё даётся им играючи. Чаще всего это иллюзия. Лёгкий, живой тон хорошего текста появляется лишь на восьмой редакции.
В науке и технике некоторые величайшие открытия кажутся настолько простыми, что невольно думаешь: я и сам мог бы до этого додуматься. Первооткрыватель имеет полное право спросить в ответ: так почему же не додумался?
Некоторые портреты Леонардо состоят буквально из нескольких линий. Смотришь на них и думаешь: нужно всего лишь провести восемь или десять линий в нужных местах — и готов прекрасный портрет. Да, именно так, но эти линии должны лечь в точности на своё место. Малейшая неточность — и всё рассыплется.
Линейный рисунок — вообще сложнейшая графическая техника, потому что он требует почти абсолютного совершенства. Выражаясь языком математики, это решение в замкнутой форме; менее одарённые художники буквально решают ту же задачу методом последовательных приближений. Одна из причин, по которой дети бросают рисовать лет в десять, заключается в том, что они пытаются рисовать как взрослые, и одно из первых, за что они берутся, — контурный рисунок лица. И тут же — стена!
В большинстве областей видимая лёгкость приходит с практикой. Возможно, практика просто тренирует подсознание выполнять задачи, которые раньше требовали осознанных мыслительных усилий. В некоторых случаях вы буквально тренируете тело. Опытный пианист способен извлекать ноты быстрее, чем мозг отправляет сигналы руке. Точно так же художник со временем начинает переносить зрительные образы от глаза прямо в руку так же автоматически, как человек отбивает ногой ритм.
Когда говорят о состоянии «потока», имеют в виду, как мне кажется, что ситуацию полностью берёт под контроль спинной мозг. Спинной мозг действует без колебаний, высвобождая сознание для решения сложных задач.
Хороший дизайн использует симметрию. По-моему, симметрия — это просто один из способов добиться простоты, но она достаточно важна, чтобы упомянуть её отдельно. Природа часто её использует, а это добрый знак.
Существует два вида симметрии: повторение и рекурсия. Рекурсия означает повторение во вложенных элементах, подобно прожилкам на листе дерева.
Сейчас в некоторых сферах симметрия вышла из моды — это реакция на былые перегибы. Архитекторы начали сознательно строить асимметричные здания ещё в викторианскую эпоху, а к 1920-м годам асимметрия стала явным постулатом модернистской архитектуры. Впрочем, даже эти здания были асимметричными разве что относительно главных осей; в них сохранялись сотни мелких симметрий.
В литературе симметрия проявляется на всех уровнях: от построения фразы в предложении до сюжета романа. То же самое в музыке и искусстве. Мозаика (и некоторые работы Сезанна) приобретают особую визуальную силу благодаря тому, что вся картина строится из одних и тех же кирпичиков. Композиционная симметрия порождает самые запоминающиеся полотна, особенно когда две половины вступают в диалог друг с другом, как в «Сотворении Адама» или «Американской готике».
В математике и технике рекурсия даёт колоссальный выигрыш. Индуктивные доказательства удивительно лаконичны. В разработке софта задача, допускающая рекурсивное решение, почти всегда лучше всего именно так и решается. Эйфелева башня выглядит столь впечатляюще отчасти потому, что представляет собой рекурсивное решение — башню на башне.
Опасность симметрии — и особенно повторения — заключается в том, что ею можно подменить процесс мышления.
Хороший дизайн подражает природе. Дело не столько в том, что быть похожим на природу хорошо само по себе, сколько в том, что у природы было очень много времени на решение этой задачи. Когда ваше решение напоминает природное — это хороший знак.
Копировать — не значит жульничать. Вряд ли кто-то станет спорить с тем, что литературный сюжет должен быть правдоподобным. Работа с натуры — бесценный инструмент и в живописи, хотя её значение часто понимают превратно. Цель не в том, чтобы просто зафиксировать увиденное. Смысл рисования с натуры в том, что она даёт пищу уму: когда глаза на что-то смотрят, рука работает намного интереснее.
Подражание природе работает и в инженерном деле. В конструкции лодок испокон веков используются форштевни и шпангоуты, подобные позвоночнику и рёбрам животных. В иных случаях приходится ждать развития технологий: первые авиаконструкторы напрасно пытались строить самолёты, похожие на птиц, ведь у них не было достаточно лёгких материалов и двигателей (мотор братьев Райт весил 69 кг и выдавал всего 12 лошадиных сил) или достаточно сложных систем управления, необходимых для полёта по-птичьи; однако я вполне могу представить, что лет через пятьдесят крошечные беспилотники-разведчики будут летать именно как птицы.
Теперь, когда у нас достаточно вычислительных мощностей, мы можем перенимать у природы не только результат, но и сам метод. Генетические алгоритмы, возможно, позволят нам создавать вещи, которые слишком сложны для проектирования в традиционном смысле этого слова.
Хороший дизайн — это редизайн. Редко удаётся сделать всё правильно с первого раза. Эксперты заранее готовы выбросить первые наброски. Они изначально закладывают в план, что планы изменятся.
Чтобы выбрасывать результаты собственного труда, нужна уверенность. Нужно уметь сказать себе: у меня таких идей ещё навалом. Когда люди только начинают рисовать, они, к примеру, очень неохотно переделывают неудавшиеся фрагменты; им кажется, что им просто повезло зайти так далеко, и если попытаться что-то исправить, станет только хуже. Вместо этого они убеждают себя, что рисунок в общем-то не так уж плох — возможно, всё так и задумывалось.
Опасная дорожка; куда полезнее культивировать в себе требовательность. В рисунках Леонардо нередко видно по пять-шесть попыток провести одну линию правильно. Знаменитая линия задней части Porsche 911 появилась только в результате переделки неуклюжего прототипа. В ранних чертежах Райта для музея Гуггенхейма правая часть представляла собой зиккурат; он перевернул его, чтобы получить нынешнюю форму.
Ошибаться естественно. Вместо того чтобы относиться к ошибкам как к катастрофе, сделайте так, чтобы их было легко признавать и исправлять. Леонардо практически изобрёл набросок как способ сделать рисунок более гибким инструментом творческого поиска. В программах с открытым исходным кодом меньше ошибок, потому что там открыто допускают саму возможность их появления.
Очень помогает, если материал позволяет легко вносить изменения. Когда в пятнадцатом веке масляные краски пришли на смену темпере, художникам стало легче работать со сложными сюжетами вроде человеческого тела, потому что масло, в отличие от темперы, можно смешивать прямо на холсте и наносить поверх высохших слоёв.
Хороший дизайн может заимствовать. Отношение к заимствованию часто описывает полный круг. Новичок подражает бессознательно; затем он начинает изо всех сил стремиться к оригинальности; в конце концов он понимает, что правильное решение важнее оригинального.
Неосознанное подражание — почти гарантированный рецепт плохого дизайна. Если вы не знаете, откуда берутся ваши идеи, вы, скорее всего, подражаете подражателю. В середине девятнадцатого века Рафаэль настолько завладел вкусами публики, что почти любой, кто брался за карандаш, копировал его — часто через вторые и третьи руки. Именно это, куда больше, чем сами работы Рафаэля, возмущало прерафаэлитов.
Амбициозным людям недостаточно просто подражать. Второй этап в развитии вкуса — это осознанная погоня за оригинальностью.
Мне кажется, величайшие мастера в итоге приходят к особому роду бескорыстия. Они просто стремятся найти верный ответ, и если часть этого ответа уже открыта кем-то другим, это не повод отказываться от неё. Они достаточно уверены в себе, чтобы заимствовать у кого угодно, не боясь растерять по дороге собственное видение.
Хороший дизайн часто бывает странным. Некоторые из самых выдающихся творений обладают поразительным свойством казаться чем-то непостижимым: формула Эйлера, «Охотники на снегу» Брейгеля, SR-71, Lisp. Они не просто красивы — они красивы странной красотой.
Не знаю почему. Возможно, дело лишь в моей собственной ограниченности. Собаке консервный нож, должно быть, кажется чудом. Будь я поумнее, мне, вероятно, казалось бы совершенно естественным, что e^(i*pi) = -1. В конце концов, это же объективная истина.
Большинство качеств, о которых я говорил, можно в себе развить, но я сомневаюсь, что можно сознательно культивировать странность. Лучшее, что можно сделать, — это не глушить её, когда она начинает проявляться. Эйнштейн не пытался сделать теорию относительности странной. Он пытался сделать её истинной, а истина оказалась странной.
В художественной школе, где я когда-то учился, студенты больше всего мечтали выработать собственный стиль. Но если вы просто стремитесь делать хорошие вещи, вы неизбежно будете делать их по-своему, точно так же, как у каждого человека есть своя неповторимая походка. Микеланджело не пытался писать как Микеланджело. Он просто пытался писать хорошо; писать как Микеланджело получалось у него само собой.
Единственный стоящий стиль — это тот, которого ты не можешь избежать. И для странности это особенно верно. К ней нет коротких путей. Северо-Западного прохода, который безуспешно искали маньеристы, романтики и два поколения американских старшеклассников, судя по всему, в природе нет. Единственный путь туда — пройти сквозь «хорошо» и выйти с другой стороны.
Хороший дизайн рождается очагами. В пятнадцатом веке во Флоренции одновременно жили Брунеллески, Гиберти, Донателло, Мазаччо, Филиппо Липпи, Фра Анджелико, Верроккьо, Боттичелли, Леонардо и Микеланджело. Милан в то время не уступал Флоренции по величине. Скольких миланских художников пятнадцатого века вы сможете назвать?
В пятнадцатом веке во Флоренции происходило нечто особенное. И дело явно не в наследственности, ведь сейчас там ничего подобного нет. Приходится признать: какими бы врождёнными способностями ни обладали Леонардо и Микеланджело, в Милане рождались люди с точно таким же потенциалом. Что же стало с миланским Леонардо?
Сейчас в США живёт примерно в тысячу раз больше людей, чем во Флоренции пятнадцатого века. Среди нас ходят тысячи Леонардо и тысячи Микеланджело. Если бы всё решала ДНК, мы бы каждый день сталкивались с шедеврами искусства. Но этого не происходит, и причина в том, что для появления Леонардо одних лишь врождённых способностей мало. Нужна ещё и Флоренция 1450 года.
Ничто не сравнится по силе с сообществом талантливых людей, работающих над смежными задачами. Гены по сравнению с этим почти ничего не значат: быть генетическим Леонардо оказалось недостаточно, чтобы компенсировать факт рождения близ Милана, а не Флоренции. Сегодня люди куда мобильнее, но выдающиеся результаты всё равно несоразмерно концентрируются в нескольких эпицентрах: Баухаус, Манхэттенский проект, журнал New Yorker, Skunk Works в Lockheed, Xerox PARC.
В любой момент времени существует горстка горячих тем и несколько групп, достигающих в них блестящих результатов, и в одиночку сделать что-то выдающееся практически невозможно, если вы находитесь слишком далеко от этих центров. Вы можете в какой-то мере влиять на эти тенденции, подталкивать их, но оторваться от них нельзя. (Возможно, вы и смогли бы, но миланский Леонардо не смог.)
Хороший дизайн часто дерзок. Во все исторические эпохи люди верили в совершенно нелепые вещи, причём верили столь истово, что, осмелившись возразить, вы рисковали подвергнуться травле или даже насилию.
Было бы поразительно, если бы наше время оказалось исключением. Насколько я могу судить, это не так.
Эта проблема затрагивает не только любую эпоху, но и в какой-то мере любую область. Многое в искусстве Возрождения в свое время считалось возмутительно светским: согласно Вазари, Боттичелли раскаялся и бросил живопись, а фра Бартоломео и Лоренцо ди Креди даже сожгли часть своих работ. Теория относительности Эйнштейна задевала многих физиков-современников и не признавалась полностью на протяжении десятилетий — во Франции вплоть до 1950-х годов.
Сегодняшняя погрешность эксперимента — это завтрашняя новая теория. Если вы хотите открывать потрясающие новые вещи, то вместо того, чтобы закрывать глаза на несоответствия между общепринятыми представлениями и истиной, вам следует обратить на них особое внимание.
С практической точки зрения, я думаю, легче увидеть уродство, чем вообразить красоту. Большинство людей, создавших прекрасные вещи, похоже, сделали это, исправляя то, что казалось им уродливым. Великие работы обычно появляются потому, что кто-то видит нечто и думает: Я могу сделать лучше. Джотто видел традиционных византийских мадонн, написанных по канону, который устраивал всех веками, и ему они казались деревянными и неестественными. Коперник был настолько обеспокоен костылем, с которым мирились все его современники, что почувствовал: должно быть лучшее решение.
Нетерпимости к уродству самой по себе недостаточно. Нужно хорошо разбираться в предметной области, прежде чем у вас разовьется хорошее чутье на то, что требует исправления. Нужно сделать домашнюю работу. Но по мере того как вы становитесь экспертом в своей сфере, вы начнете слышать тихие голоса, говорящие: Какой костыль! Должен же быть способ получше. Не игнорируйте эти голоса. Развивайте их. Рецепт великой работы таков: очень взыскательный вкус плюс способность его удовлетворить.
Примечания
Салливан на самом деле сказал: «форма всегда следует за функцией», но, думаю, привычная неточная цитата ближе к тому, что имели в виду архитекторы-модернисты.
Stephen G. Brush, "Why was Relativity Accepted?" Phys. Perspect. 1 (1999) 184-214.