В ближайшие несколько лет венчурные фонды окажутся зажаты с четырёх сторон. Они уже застряли на рынке продавца из-за огромных сумм, привлечённых в конце пузыря доткомов и до сих пор не инвестированных. Само по себе это не конец света. На самом деле это просто более крайняя форма нормы венчурного бизнеса: слишком много денег гоняются за слишком малым числом сделок.
К несчастью, эти немногие сделки теперь требуют всё меньше и меньше денег, потому что запустить стартап стало невероятно дёшево. На то есть четыре причины: открытый исходный код, делающий ПО бесплатным; закон Мура, благодаря которому аппаратное обеспечение геометрически приближается к нулю по стоимости; веб, делающий продвижение бесплатным, если вы делаете что-то стоящее; и более совершенные языки программирования, которые сильно удешевляют разработку.
Когда мы запускали свой стартап в 1995 году, первые три пункта составляли наши главные расходы. Нам пришлось заплатить 5000 долларов за Netscape Commerce Server — единственное ПО, поддерживавшее тогда защищённые HTTP-соединения. Мы заплатили 3000 долларов за сервер с процессором 90 МГц и 32 мегабайтами оперативной памяти. И мы отдали пиар-агентству около 30 000 долларов за продвижение нашего запуска.
Сегодня всё это можно получить даром. Софт доступен бесплатно; люди выбрасывают компьютеры более мощные, чем наш первый сервер; а если вы создадите хороший продукт, сарафанное радио в интернете принесёт вам в десять раз больше трафика, чем наше первое пиар-агентство смогло выжать из печатных СМИ.
И, конечно, ещё одно важное изменение для типичного стартапа состоит в том, что языки программирования стали лучше — вернее, стал лучше медианный язык. В большинстве стартапов десять лет назад разработка ПО означала десять программистов, пишущих код на C++. Сегодня ту же самую работу могут сделать один или два человека на Python или Ruby.
Во времена пузыря многие предсказывали, что стартапы будут отдавать разработку на аутсорсинг в Индию. Думаю, более подходящей моделью будущего стал Дэвид Хайнемайер Ханссон (David Heinemeier Hansson), который вместо этого передал разработку более мощному языку. Многие известные приложения, такие как BaseCamp, сегодня написаны всего одним программистом. А один человек обходится более чем в 10 раз дешевле, чем десять, потому что (а) он не тратит время на совещания и (б) поскольку он, скорее всего, основатель, он может платить себе ноль.
Из-за того что начать стартап стало так дёшево, венчурные капиталисты сегодня часто хотят дать стартапам больше денег, чем те готовы взять. Венчурные инвесторы любят вкладывать по несколько миллионов за раз. Но, как сказал мне один инвестор после того, как профинансированный им стартап согласился взять всего около полумиллиона: «Я не знаю, что мы будем делать. Возможно, нам просто придётся вернуть часть средств». То есть вернуть часть денег институциональным инвесторам фонда, потому что инвестировать их целиком оказалось невозможно.
К этой и без того непростой ситуации добавляется третья проблема: закон Сарбейнза — Оксли. Закон Сарбейнза — Оксли был принят после краха доткомов и резко увеличил регуляторную нагрузку на публичные компании. Помимо стоимости соблюдения требований, которая составляет не менее двух миллионов долларов в год, закон накладывает пугающую юридическую ответственность на руководство компаний. Один знакомый опытный финансовый директор прямо сказал: «Я бы сейчас ни за что не согласился быть финансовым директором публичной компании».
Можно подумать, что в вопросах ответственного корпоративного управления перегнуть палку нельзя. Но перегнуть палку можно с любым законом, и эта реплика убедила меня, что в законе Сарбейнза — Оксли это как раз и произошло. Этот финдиректор — одновременно самый умный и самый принципиальный специалист по финансам из всех, кого я знаю. Если закон Сарбейнза — Оксли отпугивает таких людей от руководства финансами публичных компаний, этого вполне достаточно, чтобы признать закон негодным.
Во многом из-за закона Сарбейнза — Оксли стартапы сегодня редко выходят на биржу. На практике успех теперь стал синонимом продажи крупной компании. Это означает, что венчурные инвесторы теперь занимаются тем, что находят многообещающие микростартапы из 2–3 человек и накачивают их до состояния компаний стоимостью 100 миллионов долларов под поглощение. Они не планировали этим заниматься — просто их бизнес сам превратился в нечто подобное.
Отсюда вытекает четвёртая проблема: покупатели начали понимать, что могут покупать оптом. Зачем им ждать, пока венчурные инвесторы сделают нужные стартапы дороже? Большую часть того, что добавляют инвесторы, покупателям всё равно не нужно. У покупателей уже есть узнаваемость бренда и HR-отделы. Что им действительно нужно, так это программное обеспечение и разработчики, а стартап на ранней стадии как раз и представляет собой чистый концентрат ПО и разработчиков.
Google, что вполне предсказуемо, похоже, поняли это первыми. «Приводите свои стартапы к нам пораньше», — сказал представитель Google на Startup School. Они говорят об этом вполне открыто: они любят покупать стартапы прямо в тот момент, когда те готовы привлекать раунд Series A. (Раунд Series A — это первый раунд настоящего венчурного финансирования; обычно он происходит в течение первого года.) Это блестящая стратегия, и другие крупные технологические компании наверняка попытаются её повторить. Если только они не хотят, чтобы Google отобрал у них ещё большую долю пирога.
Конечно, у Google есть преимущество при покупке стартапов: многие сотрудники там богаты или рассчитывают разбогатеть, когда реализуют свои опционы. Обычным сотрудникам других компаний бывает очень трудно рекомендовать поглощение: слишком уж неприятно видеть, как кучка двадцатилетних ребят становится богачами, в то время как ты всё ещё работаешь за зарплату. Даже если для компании это правильный шаг.
Решение (или решения)
Как бы плохо всё ни выглядело сейчас, у венчурных инвесторов есть способ спастись. Им нужно сделать две вещи: одна из них их не удивит, а вторая покажется сущим кощунством.
Начнём с очевидной: лоббировать смягчение закона Сарбейнза — Оксли. Этот закон создавался для предотвращения будущих историй вроде Enron, а не для уничтожения рынка IPO. Поскольку в момент его принятия рынок IPO был практически мёртв, мало кто предвидел, насколько пагубными окажутся последствия. Но теперь, когда индустрия технологий оправилась от последнего кризиса, мы отчётливо видим, каким узким местом стал этот закон.
Стартапы — хрупкие растения, по сути — сеянцы. Эти сеянцы стоит оберегать, потому что со временем они вырастают в вековые деревья экономики. Значительная часть экономического роста — это их рост. Полагаю, большинство политиков это понимают. Но они не понимают, насколько стартапы хрупки и как легко они могут стать сопутствующим ущербом от законов, призванных решить какую-то другую проблему.
Что ещё опаснее, когда вы губите стартапы, они почти не издают шума. Если вы наступите на ногу угольной промышленности, вы тут же об этом услышите. Но если вы ненароком раздавите индустрию стартапов, всё, что произойдёт — основатели следующего Google останутся в аспирантуре вместо того, чтобы открыть компанию.
Моё второе предложение покажется венчурным инвесторам шокирующим: позвольте основателям частично обналичить доли в раунде Series A. Сейчас, когда инвесторы вкладывают деньги в стартап, все получаемые ими акции являются вновь выпущенными, и все деньги уходят компании. Но они могли бы также выкупать часть акций напрямую у основателей.
У большинства венчурных инвесторов есть почти религиозный запрет на это. Они не хотят, чтобы основатели получили хоть цент до тех пор, пока компания не будет продана или не выйдет на биржу. Инвесторы помешаны на контроле и боятся, что у них будет меньше рычагов давления на основателей, если у тех появятся хоть какие-то деньги.
Это глупый подход. На самом деле разрешение основателям продать немного акций на раннем этапе пошло бы компании только на пользу, потому что это сблизило бы отношение к риску у основателей и инвесторов. Сейчас же их отношение к риску диаметрально противоположно: основатели, у которых за душой ничего нет, предпочтут 100%-ный шанс получить 1 миллион долларов 20%-ному шансу получить 10 миллионов, тогда как инвесторы могут позволить себе быть «рациональными» и предпочесть второй вариант.
Что бы основатели ни говорили, причина, по которой они продают свои компании на ранних этапах вместо привлечения раундов Series A, заключается в том, что им платят сразу. Этот первый миллион субъективно намного ценнее всех последующих. Если бы основатели могли продать немного акций пораньше, они бы с радостью взяли венчурные деньги и поставили оставшуюся долю на более крупный исход.
Так почему бы не дать основателям этот первый миллион или хотя бы полмиллиона? Инвесторы получили бы то же количество акций за свои деньги. Какая разница, если часть денег пойдёт основателям, а не компании?
Некоторые инвесторы скажут, что это немыслимо — ведь они хотят, чтобы все их деньги работали на рост компании. Но реальность такова, что огромный размер современных венчурных инвестиций продиктован структурой венчурных фондов, а не потребностями стартапов. И эти крупные инвестиции сплошь и рядом идут на разрушение компании, а не на её рост.
Бизнес-ангелы, финансировавшие наш стартап, позволили основателям продать часть акций напрямую им, и это оказалось выгодно всем. Ангелы получили огромную отдачу на эти инвестиции, так что они довольны. А для нас, основателей, это сгладило пугающую категоричность принципа «всё или ничего», который в чистом виде скорее парализует, чем мотивирует.
Если венчурных капиталистов пугает идея позволить основателям частично обналичить доли, я скажу им кое-что ещё более пугающее: теперь вы напрямую конкурируете с Google.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Саре Харлин, Джессике Ливингстон и Роберту Моррису за чтение черновиков этой статьи.