Пару месяцев назад мне написал рекрутер с вопросом, не интересно ли мне стать «штатным технологом» (technologist in residence) в новом венчурном фонде. По-моему, идея заключалась в том, чтобы играть роль Карла Роува при венчурных капиталистах в роли Джорджа Буша.
Я раздумывал над этим секунды четыре. Работать на венчурный фонд? Фу.
Одно из самых ярких моих воспоминаний со времен нашего стартапа — визит в Greylock, знаменитый бостонский венчурный фонд. Это были самые высокомерные люди, которых я встречал в своей жизни. А я встречал немало высокомерных людей. [1]
Разумеется, не я один так считаю. Даже один мой друг, сам венчурный капиталист, недолюбливает своих коллег. «Мудаки», — говорит он.
Но в последнее время я стал лучше понимать, как устроен мир венчурного капитала, и несколько дней назад меня осенило: у венчурных инвесторов есть причина быть такими, какие они есть. Дело не столько в том, что этот бизнес притягивает козлов, или даже в том, что их развращает власть, которой они обладают. Настоящая проблема заключается в том, как им платят.
Проблема венчурных фондов в том, что это именно фонды. Подобно управляющим взаимными или хедж-фондами, венчурные капиталисты получают процент от объема денег под управлением: около 2% в год в виде комиссии за управление плюс процент от прибыли. Поэтому они хотят, чтобы фонд был огромным — сотни миллионов долларов, если возможно. Но это означает, что каждый партнер в итоге вынужден отвечать за инвестирование кучи денег. А поскольку один человек может вести лишь ограниченное число сделок, каждая сделка должна измеряться миллионами долларов.
И это, как выясняется, объясняет практически все черты венчурных инвесторов, которые так ненавидят основатели.
Это объясняет, почему венчурные капиталисты так мучительно долго принимают решения и почему их due diligence напоминает досмотр с проникновением во все полости тела. [2] Когда на кону такие суммы, приходится быть параноиком.
Это объясняет, почему они воруют ваши идеи. Любой основатель знает, что венчурные капиталисты раскроют ваши секреты конкурентам, если в итоге решат инвестировать в них. Нередки случаи, когда венчурные инвесторы встречаются с вами без малейшего намерения давать деньги — просто чтобы выведать ценную информацию в пользу вашего конкурента. Такая перспектива заставляет наивных основателей неуклюже скрытничать. Опытные основатели относятся к этому как к неизбежным издержкам ведения бизнеса. В любом случае это отстойно. Но опять же, единственная причина, по которой венчурные капиталисты ведут себя столь подло, — это гигантский размер сделок. Когда на кону так много, приходится быть двуличным.
Это объясняет, почему венчурные капиталисты склонны вмешиваться в дела компаний, в которые инвестируют. Они хотят войти в совет директоров не просто для того, чтобы давать советы, а чтобы следить за вами. Зачастую они даже ставят нового генерального директора. Да, у него может быть богатый опыт в бизнесе. Но он также и их человек: эти новоиспеченные CEO всегда исполняют роль этакого политрука в подразделении Красной Армии. Когда на кону так много, венчурные инвесторы просто не могут удержаться от микроменеджмента.
Сами по себе огромные инвестиции — это то, что основатели невзлюбили бы, если бы понимали, насколько разрушительными они могут быть. Венчурные фонды инвестируют $x миллионов не потому, что именно столько вам нужно, а потому, что инвестировать такие суммы требует от них сама структура их бизнеса. Подобно стероидам, эти внезапные огромные инвестиции могут принести больше вреда, чем пользы. Google пережил колоссальное венчурное финансирование, потому что объективно мог поглотить большие объемы денег. Им нужно было купить кучу серверов и колоссальную полосу пропускания, чтобы проиндексировать весь интернет. Менее удачливые стартапы просто нанимают армии людей, которые только и делают, что сидят на бесконечных совещаниях.
В теории можно было бы взять огромные инвестиции от венчурного фонда, вложить их в казначейские облигации и продолжать работать экономно. Вы только попробуйте.
И, разумеется, гигантские инвестиции означают гигантские оценки стоимости. Так и должно быть, иначе не останется достаточного количества акций, чтобы сохранять мотивацию основателей. Можно подумать, что высокая оценка — это здорово. Многие основатели так и думают. Но бумагу на хлеб не намажешь. От высокой оценки нет никакой пользы, пока вы каким-то образом не совершите то, что в бизнесе называют «событием ликвидности», а чем выше ваша оценка, тем уже выбор доступных вариантов. Многие основатели с радостью продали бы компанию за $15 миллионов, но венчурные инвесторы, которые только что вошли по pre-money оценке в $8 миллионов, и слышать об этом не захотят. Вам снова придется бросать кости, нравится вам это или нет.
В 1997 году один из наших конкурентов привлек $20 миллионов за один венчурный раунд. В то время это превышало оценку всей нашей компании. Волновался ли я? Ни капли: я был в восторге. Это было похоже на то, как преследуемая вами машина сворачивает на улицу, которая, как вы точно знаете, заканчивается тупиком.
Самым умным шагом с их стороны в тот момент было бы взять все эти $20 миллионов до последнего цента и купить нас. Мы бы согласились. Их инвесторы, конечно, были бы в ярости. Но я думаю, главная причина, почему они даже не рассматривали этот вариант, заключалась в том, что они и представить себе не могли, что нас можно заполучить так дешево. Они, вероятно, полагали, что мы сидим на той же венчурной «золотой жиле», что и они.
На самом же деле за все время своего существования мы потратили всего около $2 миллионов. И это дало нам гибкость. Мы смогли продаться компании Yahoo за $50 миллионов, и все остались довольны. Если бы наш конкурент поступил так же, инвесторы последнего раунда, предположительно, потеряли бы деньги. Полагаю, они могли наложить вето на подобную сделку. Но в те дни никто не платил намного больше, чем Yahoo. Так что, если бы основатели не смогли вывести компанию на IPO (что было бы непросто при наличии Yahoo в качестве конкурента), у них не оставалось другого выбора, кроме как идти на дно вместе с кораблем.
Раздутые компании, выходившие на биржу во времена пузыря доткомов, делали это не только потому, что их туда затягивали нечистоплотные инвестбанкиры. Большинство из них с не меньшей силой толкали с другой стороны венчурные капиталисты, инвестировавшие по заоблачным оценкам, из-за чего IPO оставалось единственным выходом. Глупее их были только розничные инвесторы. Так что выбор стоял буквально так: IPO или разорение. Точнее, IPO, а затем разорение — либо просто разорение.
Сложите воедино все свидетельства поведения венчурных капиталистов, и перед вами предстанет крайне непривлекательный портрет. На самом деле это классический злодей: попеременно трусливый, жадный, коварный и деспотичный.
Раньше я принимал как данность то, что венчурные инвесторы именно такие. Жалобы на то, что венчурные капиталисты — козлы, казались мне столь же наивными, как жалобы на то, что пользователи не читают инструкцию. Конечно, венчурные инвесторы были козлами. А как иначе?
Но теперь я понимаю, что они не являются козлами по своей природе. Венчурные капиталисты похожи на продавцов подержанных машин или бюрократов: козлами их делает сама специфика их работы.
Я встречал нескольких венчурных инвесторов, которые мне нравятся. Майк Мориц кажется хорошим парнем. У него даже есть чувство юмора, что среди венчурных капиталистов почти неслыханно. Судя по тому, что я читал о Джоне Дёрре, он тоже кажется отличным парнем, почти хакером. Но они работают в самых лучших венчурных фондах. И моя теория объясняет, почему они отличаются от остальных: точно так же, как самым популярным ребятам в школе нет нужды травить ботаников, самым лучшим венчурным инвесторам нет нужды вести себя как типичные венчурные капиталисты. Им достаются самые лакомые сделки. Поэтому им не обязательно быть столь параноидальными и изворотливыми, и они могут выбирать те редкие компании вроде Google, которые действительно извлекут пользу из гигантских сумм, которые фонды вынуждены инвестировать.
Венчурные капиталисты часто сетуют, что в их бизнесе слишком много денег гоняется за слишком малым числом сделок. Мало кто осознает, что эта фраза точно так же описывает и изъян в механизме финансирования на уровне отдельных фондов.
Возможно, именно такого рода стратегические озарения я и должен был выдавать в роли «штатного технолога». Если так, то хорошая новость заключается в том, что они получают это бесплатно. Плохая новость: если вы не принадлежите к числу топовых фондов, вам суждено быть плохими парнями.
Примечания
[1] После того как Greylock выставил основателя Филипа Гринспана из ArsDigita, он написал об этом уморительное, но в то же время крайне познавательное эссе.
[2] Поскольку большинство венчурных капиталистов не технари, техническая часть их due diligence напоминает досмотр полостей тела человеком с весьма смутными представлениями об анатомии. Спустя некоторое время у нас уже все болело от попыток венчурных инвесторов исследовать наше несуществующее отверстие базы данных.
Нет, мы не используем Oracle. Мы просто храним данные в файлах. Наш секрет в том, что мы используем операционную систему, которая не теряет наши данные. Какую ОС? FreeBSD. Почему вы используете ее, а не Windows NT? Потому что она лучше и ничего не стоит. Что, вы используете бесплатную ОС?
Сколько же раз повторялся этот разговор. А когда нас купила Yahoo, мы обнаружили, что они тоже используют FreeBSD и тоже хранят данные в файлах.