Несколько дней назад я наконец понял то, о чём размышлял 25 лет: какова связь между мудростью и умом. Любой видит, что это не одно и то же, судя по количеству людей умных, но не очень мудрых. И всё же ум и мудрость кажутся связанными. Как именно?
Что такое мудрость? Я бы сказал, это знание того, как поступать во множестве ситуаций. Я не пытаюсь здесь глубоко рассуждать об истинной природе мудрости, а просто хочу понять, как мы используем это слово. Мудрый человек — это тот, кто обычно знает правильный выход.
И всё же, разве быть умным — это не то же самое знание, как поступить в определённых ситуациях? Например, знать, что делать, когда учитель в начальной школе задаёт классу сложить все числа от 1 до 100? [1]
Некоторые утверждают, что мудрость и ум применимы к разным типам задач: мудрость — к человеческим проблемам, а ум — к абстрактным. Но это не так. Некоторая мудрость вообще не имеет отношения к людям: например, мудрость инженера, знающего, что одни конструкции менее подвержены разрушению, чем другие. И уж конечно, умные люди способны находить остроумные решения как человеческих проблем, так и абстрактных. [2]
Ещё одно популярное объяснение состоит в том, что мудрость приходит с опытом, тогда как ум врождён. Но люди не становятся мудрыми просто пропорционально объёму своего опыта. В мудрость должно вносить вклад что-то ещё, помимо опыта, и кое-что из этого может быть врождённым: например, склонность к рефлексии.
Ни одно из общепринятых объяснений различия между мудростью и умом не выдерживает критики. В чём же тогда разница? Если взглянуть на то, как люди используют слова «мудрый» и «умный», создаётся впечатление, что они имеют в виду разную форму кривой результативности.
Кривая
«Мудрый» и «умный» — это два способа сказать, что человек знает, как поступить. Разница в том, что «мудрый» означает высокий средний результат во всех ситуациях, а «умный» — впечатляющие успехи в нескольких. То есть, если бы у вас был график, где по оси x отложены ситуации, а по оси y — результат, график мудрого человека был бы в целом высоким, а график умного человека имел бы высокие пики.
Это различие напоминает правило: о таланте следует судить по его вершинам, а о характере — по его худшим проявлениям. Только об уме судят по лучшим проявлениям, а о мудрости — по среднему значению. Вот как они связаны: это два разных смысла, в которых одна и та же кривая может быть высокой.
Итак, мудрый человек знает, как поступить в большинстве ситуаций, тогда как умный знает, что делать в ситуациях, с которыми мало кто ещё справился бы. Нужно добавить ещё одну оговорку: следует исключить случаи, когда человек знает, как поступить, благодаря инсайдерской информации. [3] Но кроме этого, вряд ли мы сможем выразиться точнее, не начав ошибаться.
Да в этом и нет нужды. При всей своей простоте это объяснение предсказывает обе общепринятые версии о различии между мудростью и умом — или, по крайней мере, согласуется с ними. Человеческие проблемы встречаются чаще всего, поэтому умение их решать — ключ к достижению высокого среднего результата. И вполне естественно, что высокий средний результат зависит в основном от опыта, тогда как впечатляющие пики могут быть достигнуты лишь людьми с редкими врождёнными качествами; почти каждый может научиться хорошо плавать, но чтобы стать олимпийским пловцом, требуется определённое телосложение.
Это объяснение также подсказывает, почему мудрость — столь неуловимое понятие: такого явления просто не существует. «Мудрый» что-то значит — а именно то, что человек в среднем способен делать правильный выбор. Но если назвать гипотетическое свойство, позволяющее это делать, «мудростью», это вовсе не означает, что такое свойство реально существует. В той мере, в какой слово «мудрость» вообще что-то значит, оно относится к сборной солянке из таких разных качеств, как самодисциплина, опыт и эмпатия. [4]
Точно так же, хотя слово «умный» имеет смысл, мы сами напрашиваемся на неприятности, если пытаемся найти некую единую вещь под названием «ум» или «интеллект». И каковы бы ни были его компоненты, они не все врождённые. Мы используем слово «умный» как показатель способностей: умный человек может схватывать то, что мало кому под силу. Кажется вероятным, что существует некая врождённая предрасположенность к уму (и к мудрости тоже), но эта предрасположенность сама по себе умом не является.
Одна из причин, по которой мы склонны считать ум врождённым, заключается в том, что люди, пытавшиеся его измерить, сосредоточились на тех его аспектах, которые легче всего поддаются измерению. С врождённым свойством явно удобнее работать, чем со свойством, зависящим от опыта, которое поэтому может меняться в ходе исследования. Проблема возникает тогда, когда мы переносим слово «интеллект» на то, что они измеряют. Если они измеряют нечто врождённое, они не могут измерять интеллект. Трёхлетние дети не бывают умными. Когда мы называем трёхлетнего умным, это всего лишь сокращение для фразы «умнее других трёхлеток».
Разделение
Возможно, замечание о том, что предрасположенность к уму — это не сам ум, покажется придиркой к терминам. Но это важная тонкость, поскольку она напоминает нам: мы можем стать умнее, точно так же, как можем стать мудрее.
Тревожит то, что нам, возможно, придётся выбирать между тем и другим.
Если мудрость и ум — это среднее значение и пики одной и той же кривой, то они сходятся по мере уменьшения количества точек на графике. Если точка всего одна, они идентичны: среднее и максимум совпадают. Но по мере роста числа точек мудрость и ум расходятся. А исторически количество точек на кривой, похоже, постоянно увеличивалось: наши способности подвергаются проверке во всё более широком диапазоне ситуаций.
Во времена Конфуция и Сократа люди, кажется, считали мудрость, учёность и ум гораздо более тесно связанными, чем мы. Разделение понятий «мудрый» и «умный» — современная привычка. [5] И причина в том, что они расходились. По мере углубления специализации знания на кривой появляется всё больше точек, и различие между пиками и средним уровнем становится всё более резким, как цифровое изображение с бо́льшим количеством пикселей.
Одно из следствий состоит в том, что некоторые старые рецепты могли устареть. Как минимум, нам приходится возвращаться назад и разбираться, были ли они на самом деле рецептами мудрости или ума. Но по-настоящему поразительная перемена по мере расхождения ума и мудрости заключается в том, что нам, возможно, придётся решать, что мы предпочитаем. Мы не сможем оптимизировать и то, и другое одновременно.
Общество, похоже, проголосовало за ум. Мы больше не восхищаемся мудрецом — во всяком случае, не так, как люди две тысячи лет назад. Теперь мы восхищаемся гением. Ведь на самом деле у различия, с которого мы начали, есть довольно жёсткая оборотная сторона: подобно тому, как можно быть умным, не будучи особо мудрым, можно быть мудрым, не будучи особо умным. Звучит не так уж и привлекательно. Так вы получите Джеймса Бонда, который знает, как поступить во многих ситуациях, но вынужден полагаться на Кью во всём, что касается математики.
Ум и мудрость, очевидно, не исключают друг друга. Более того, высокое среднее значение может способствовать высоким пикам. Но есть причины полагать, что в какой-то момент приходится выбирать между ними. Одна из них — пример очень умных людей, которые настолько часто оказываются немудрыми, что в массовой культуре это уже считается скорее правилом, чем исключением. Возможно, рассеянный профессор мудр по-своему, или мудрее, чем кажется, но он мудр не в том смысле, какого желали от людей Конфуций или Сократ. [6]
Новое
Как для Конфуция, так и для Сократа мудрость, добродетель и счастье были неразрывно связаны. Мудрец был тем, кто знал, каков правильный выбор, и всегда его делал; чтобы быть правильным, выбор должен был быть морально верным; следовательно, мудрец был всегда счастлив, зная, что сделал всё, что мог. Я не могу припомнить многих античных философов, которые не согласились бы с этим, в общих чертах.
«Благородный муж безмятежен и спокоен, низкий человек всегда озабочен и полон тревоги», — говорил Конфуций. [7]
Тогда как несколько лет назад я читал интервью с математиком, который сказал, что большинство ночей засыпает неудовлетворённым, чувствуя, что не продвинулся вперёд в достаточной степени. [8] Китайские и греческие слова, которые мы переводим как «счастливый», значили не совсем то, что мы вкладываем в это понятие сегодня, но смыслового пересечения достаточно, чтобы это высказывание противоречило им.
Является ли этот математик низким человеком из-за того, что он неудовлетворён? Нет; он просто занимается работой, которая была не слишком распространена во времена Конфуция.
Человеческое знание, похоже, растёт фрактально. Раз за разом нечто, казавшееся крошечной и неинтересной областью — даже экспериментальной погрешностью, — при ближайшем рассмотрении оказывается вмещающим столько же, сколько всё накопленное к этому моменту знание. Некоторые из фрактальных почек, бурно распустившихся с античных времён, связаны с изобретением и открытием нового. Математика, например, когда-то была делом, которым горстка людей занималась на досуге. Теперь это профессия для тысяч. А в работе, связанной с созданием нового, некоторые старые правила перестают действовать.
Недавно я провёл некоторое время, консультируя людей, и заметил, что древнее правило там всё ещё работает: постарайся понять ситуацию как можно лучше, дай лучший совет, на какой способен исходя из своего опыта, и затем не тревожься, зная, что сделал всё, что мог. Но у меня нет и следа подобной безмятежности, когда я пишу эссе. Тогда я полон тревоги. Что, если у меня закончатся идеи? И когда я пишу, четыре ночи из пяти я ложусь спать неудовлетворённым, чувствуя, что сделал недостаточно.
Консультирование людей и писательство — принципиально разные виды работы. Когда люди приходят к вам с проблемой и вам нужно понять, как поступить правильно, вам (как правило) не нужно ничего изобретать. Вы просто взвешиваете варианты и пытаетесь рассудить, какой выбор будет благоразумным. Но благоразумие не может подсказать мне, какое предложение написать следующим. Пространство поиска слишком велико.
Кто-то вроде судьи или военного офицера в большей части своей работы может руководствоваться долгом, но долг — не помощник в создании чего-то нового. Создатели зависят от гораздо более зыбкой вещи: вдохновения. И как большинство людей, ведущих шаткое существование, они склонны тревожиться, а не пребывать в довольстве. В этом отношении они больше похожи на низкого человека времён Конфуция, всегда находившегося в одном неурожае (или одном правителе) от голодной смерти. Только вместо того чтобы быть во власти погоды и чиновников, они находятся во власти собственного воображения.
Пределы
Для меня было облегчением уже просто осознать, что быть неудовлетворённым — это, возможно, нормально. Идея о том, что успешный человек должен быть счастлив, обладает тысячелетней силой инерции. Если я чего-то стою, почему во мне нет той лёгкой уверенности, которая должна быть у победителей? Но это, как я теперь считаю, всё равно что бегун спросил бы: «Если я такой хороший спортсмен, почему я так устаю?» Хорошие бегуны тоже устают; они просто устают на более высоких скоростях.
Люди, чья работа состоит в том, чтобы изобретать или открывать что-то новое, находятся в том же положении, что и этот бегун. Для них не существует способа выложиться на абсолютный максимум, потому что нет предела тому, что они могли бы сделать. Единственное, что можно сделать, — это сравнивать себя с другими людьми. Но чем лучше у вас идут дела, тем меньше это имеет значение. Студент, которому удаётся что-то опубликовать, чувствует себя звездой. Но для человека на вершине своей области — что является критерием успеха? Бегуны могут хотя бы сравнивать себя с другими, делающими ровно то же самое; выиграв олимпийское золото, можно быть вполне довольным собой, даже если кажется, что мог бы пробежать чуть быстрее. Но что делать романисту?
Тогда как если вы выполняете работу, в которой проблемы ставятся перед вами, и вам нужно выбирать из нескольких вариантов, у вашей результативности есть верхний предел: каждый раз выбирать наилучший. В древних обществах почти вся работа, похоже, была именно такой. Крестьянин решал, стоит ли чинить одежду, а царь — нападать ли на соседа, но ни от кого из них не ждали изобретений. В принципе, они могли бы: царь мог изобрести огнестрельное оружие, а затем напасть на соседа. Но на практике инновации были настолько редки, что их от вас никто не ожидал — точно так же, как от вратарей не ждут забитых голов. [9] На практике казалось, будто в каждой ситуации существует верное решение, и если вы его приняли, то выполнили свою работу безупречно — подобно тому, как вратарь, не позволивший сопернику забить мяч, считается сыгравшим идеальный матч.
В том мире мудрость казалась первостепенной. [10] Даже сейчас большинство людей занято работой, где перед ними ставятся задачи и нужно выбрать наилучшую альтернативу. Но по мере углубления специализации знаний появляется всё больше видов деятельности, в которых людям приходится создавать новое, и в которых результат поэтому не ограничен. Ум становился всё более важным по сравнению с мудростью, потому что появилось больше простора для пиков.
Рецепты
Ещё один признак того, что нам, возможно, придётся выбирать между умом и мудростью, — насколько отличаются их рецепты. Мудрость, по-видимому, возникает в основном из избавления от детских качеств, а ум — главным образом из их культивирования.
Рецепты мудрости, особенно древние, часто носят исправительный характер. Чтобы обрести мудрость, нужно счистить весь мусор, наполняющий голову на выходе из детства, оставив лишь то, что действительно важно. И самоконтроль, и опыт дают этот эффект: устраняют случайные искажения, проистекающие соответственно из вашей собственной природы и из обстоятельств вашего взросления. Это не всё, чем является мудрость, но значительная её часть. Многое из того, что есть в голове мудреца, есть и в голове каждого двенадцатилетнего. Разница в том, что в голове двенадцатилетнего это перемешано с кучей случайного хлама.
Путь к уму, по-видимому, лежит через работу над трудными задачами. Ум развивают так же, как развивают мышцы — упражнениями. Но здесь не может быть слишком много принуждения. Никакая дисциплина не заменит подлинного любопытства. Так что развитие ума, похоже, заключается в том, чтобы нащупать некую предвзятость в своём характере — какую-то склонность интересоваться определёнными вещами — и лелеять её. Вместо того чтобы стирать свои индивидуальные особенности в попытке сделать себя нейтральным вместилищем истины, вы выбираете одну из них и пытаетесь вырастить её из ростка в дерево.
Мудрецы во многом похожи друг на друга в своей мудрости, но очень умные люди, как правило, умны каждый на свой лад.
Большинство наших образовательных традиций нацелены на мудрость. Поэтому, возможно, одна из причин неудач школьного образования в том, что оно пытается вырастить ум по рецептам мудрости. Большинство рецептов мудрости содержит элемент подчинения. Как минимум, предполагается, что вы должны делать то, что говорит учитель. Более экстремальные рецепты нацелены на то, чтобы сломить вашу индивидуальность, как на курсе молодого бойца. Но это не путь к уму. В то время как мудрость приходит через смирение, в развитии ума может быть даже полезно иметь ошибочно завышенное мнение о своих способностях, потому что это побуждает продолжать работать. В идеале — до тех пор, пока вы не поймёте, насколько ошибались.
(Причина, по которой трудно осваивать новые навыки в зрелом возрасте, кроется не только в снижении пластичности мозга. Другое, возможно, ещё более серьёзное препятствие заключается в том, что у человека повышаются стандарты.)
Я понимаю, что мы вступаем на скользкую дорожку. Я не предлагаю сделать главной целью образования повышение «самооценки» учащихся. Это лишь порождает лень. Да и в любом случае это никого из детей толком не обманет, уж точно не умных. Они с ранних лет понимают, что состязание, в котором побеждают все, — это обман.
Учителю приходится балансировать на тонкой грани: нужно поощрять детей придумывать что-то самостоятельно, но нельзя просто рукоплескать всему, что они выдают. Нужно быть хорошей аудиторией: благодарной, но не слишком легко поддающейся впечатлению. А это огромный труд. Нужно достаточно хорошо понимать возможности детей в разном возрасте, чтобы знать, когда действительно стоит удивиться.
Это противоположность традиционным рецептам образования. Традиционно аудиторией является ученик, а не учитель; задача ученика — не изобретать, а усваивать некий предписанный массив материала. (Использование термина «recitation» для семинарских занятий в некоторых американских колледжах — пережиток этой эпохи.) Проблема этих старых традиций в том, что они слишком сильно подвержены влиянию рецептов мудрости.
Разное
Я намеренно дал этому эссе провокационное название; конечно, быть мудрым стоит. Но я считаю важным понимать связь между умом и мудростью, и особенно тот растущий разрыв, который, кажется, возникает между ними. Так мы сможем избежать применения к уму тех правил и стандартов, которые на самом деле предназначены для мудрости. Эти два смысла выражения «знать, что делать» отличаются куда сильнее, чем представляет большинство людей. Путь к мудрости лежит через дисциплину, а путь к уму — через тщательно отобранные потакания своим слабостям. Мудрость универсальна, а ум индивидуален. И пока мудрость дарует спокойствие, ум по большей части ведёт к неудовлетворённости.
Об этом особенно стоит помнить. Мой друг-физик недавно рассказал мне, что половина его кафедры сидит на прозаке. Возможно, если мы признаем, что некоторая доля разочарования неизбежна в определённых видах работы, мы сможем смягчить её последствия. Возможно, мы сумеем иногда упаковывать её в коробку и откладывать в сторону, вместо того чтобы позволять ей сливаться с повседневной печалью, образуя пугающе глубокий водоём. По крайней мере, мы перестанем быть недовольными тем, что мы недовольны.
Если вы чувствуете себя истощённым, это не обязательно означает, что с вами что-то не так. Может быть, вы просто быстро бежите.
Примечания
[1] Гауссу якобы задали эту задачу, когда ему было 10 лет. Вместо того чтобы кропотливо складывать числа, как другие ученики, он заметил, что они состоят из 50 пар, каждая из которых даёт в сумме 101 (100 + 1, 99 + 2 и т. д.), и что можно просто умножить 101 на 50, чтобы получить ответ: 5050.
[2] Вариант этой мысли состоит в том, что ум — это способность решать задачи, а мудрость — рассудительность, позволяющая понять, как использовать эти решения. Но хотя это, безусловно, важный аспект взаимосвязи между мудростью и умом, это не различие между ними. Мудрость полезна и при решении задач, а ум может помочь решить, что делать с полученными решениями.
[3] Оценивая как ум, так и мудрость, мы должны исключать определённые знания. Люди, знающие комбинацию от сейфа, справятся с его открытием лучше тех, кто её не знает, но никто не назовёт это проверкой ума или мудрости.
Однако знание пересекается с мудростью и, вероятно, с умом. Знание человеческой природы — безусловно часть мудрости. Где же тогда провести черту?
Возможно, решение в том, чтобы не учитывать знание, полезность которого в определённый момент резко падает. Например, понимание французского языка поможет вам во множестве ситуаций, но его ценность резко падает, как только никто вокруг больше не знает французского. В то время как ценность понимания человеческого тщеславия снижалась бы гораздо более плавно.
Знание, полезность которого резко падает, — это то, которое слабо связано с другими знаниями. Сюда входят простые условности вроде языков и шифров от сейфов, а также то, что мы назвали бы «случайными» фактами, вроде дней рождения кинозвёзд или умения отличить Студебеккер 1956 года от модели 1957 года.
[4] Люди, ищущие некую единую вещь под названием «мудрость», были обмануты грамматикой. Мудрость — это просто знание правильного действия, и этому способствует сотня самых разных качеств. Некоторые из них, вроде бескорыстия, можно приобрести медитацией в пустой комнате, а другие, вроде знания человеческой природы, — посещением пьяных вечеринок.
Возможно, осознание этого поможет развеять ореол полусвященной тайны, окружающий мудрость в глазах столь многих. Тайна возникает главным образом из-за поиска того, чего не существует. И причина, по которой исторически возникло так много различных философских школ о том, как достичь мудрости, в том, что они сосредотачивались на разных её составляющих.
Когда я использую слово «мудрость» в этом эссе, я имею в виду не более чем любой набор качеств, который помогает людям делать правильный выбор в самых разнообразных ситуациях.
[5] Даже в английском языке наше понимание слова «intelligence» появилось на удивление недавно. Более ранние аналоги, такие как «understanding», похоже, имели более широкое значение.
[6] Разумеется, есть определённая неуверенность в том, насколько высказывания, приписываемые Конфуцию и Сократу, соответствуют их подлинным взглядам. Я использую эти имена так же, как мы используем имя «Гомер» — для обозначения гипотетических людей, сказавших то, что им приписывается.
[7] «Беседы и суждения» VII:36 (в пер. Фэна).
Некоторые переводчики используют «спокоен» вместо «счастлив». Одна из трудностей здесь в том, что у современных носителей английского языка представление о счастье отличается от представлений многих древних обществ. В каждом языке, вероятно, есть слово, означающее «то, что чувствуешь, когда всё идёт хорошо», но разные культуры по-разному реагируют, когда дела идут на лад. Мы реагируем как дети — улыбками и смехом. Но в более сдержанном обществе или в таком, где жизнь была суровее, реакцией могло быть тихое умиротворение.
[8] Возможно, это был Эндрю Уайлс, но я не уверен. Если кто-то помнит такое интервью, буду признателен за весточку.
[9] Конфуций с гордостью утверждал, что никогда ничего не изобретал — что он просто передавал точные сведения о древних традициях. [«Беседы и суждения» VII:1] Нам сейчас трудно осознать, насколько важной обязанностью в бесписьменных обществах должно было быть запоминание и передача накопленных знаний общины. Даже во времена Конфуция это всё ещё считалось первоочередным долгом учёного.
[10] Перекос в сторону мудрости в античной философии может быть усилен тем фактом, что как в Греции, так и в Китае многие из первых философов (включая Конфуция и Платона) видели себя наставниками правителей и администраторов, а потому несоразмерно много размышляли о подобных вопросах. Те немногие, кто действительно что-то создавал, вроде сказителей, должно быть, казались исключениями из правил, которыми можно было пренебречь.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Саре Харлин, Джессике Ливингстон и Роберту Моррису за прочтение черновиков этого текста.