Слово «prig» (ханжа, педант) сейчас не очень распространено, но если посмотреть его определение, оно покажется знакомым. В Google дано неплохое толкование:
Самодовольный морализатор, ведущий себя так, будто он выше других.
Это значение слова возникло в XVIII веке, и его возраст служит важной подсказкой: он показывает, что хотя воукизм — явление сравнительно недавнее, это лишь частный случай гораздо более древнего феномена.
Есть определенный тип людей, которых привлекает поверхностная, требовательная моральная чистота и которые демонстрируют ее, нападая на любого, кто нарушает правила. Такие люди есть в каждом обществе. Меняются лишь правила, которые они насаждают. В викторианской Англии это была христианская добродетель. В сталинской России — ортодоксальный марксизм-ленинизм. Для воуков это социальная справедливость.
Поэтому, если вы хотите понять воукизм, вопрос заключается не в том, почему люди так себя ведут. Ханжи есть в любом обществе. Вопрос в том, почему наши ханжи зациклились именно на этих идеях и именно в этот момент. А чтобы ответить на него, нужно спросить, когда и где зародился воукизм.
Ответ на первый вопрос — 1980-е годы. Воукизм — это вторая, более агрессивная волна политкорректности, которая началась в конце 1980-х, утихла в конце 1990-х, затем с новой силой вернулась в начале 2010-х и окончательно достигла пика после беспорядков 2020 года.
Чем именно была политкорректность? Люди, считающие эти понятия бессмысленными ярлыками, часто просят меня дать определение и этому термину, и воукизму, так что я его дам. У них обоих одно и то же определение:
Агрессивно-показная зацикленность на социальной справедливости.
Иными словами, это ханжество вокруг социальной справедливости. И в этом заключается настоящая проблема — в показушности, а не в самой социальной справедливости. [0]
Расизм, к примеру, — реальная проблема. Не в тех масштабах, как считают воуки, но реальная. Вряд ли какой-либо разумный человек станет это отрицать. Проблема политкорректности заключалась не в том, что она фокусировалась на маргинализованных группах, а в том, насколько поверхностно и агрессивно она это делала. Вместо того чтобы пойти в реальный мир и спокойно помогать представителям маргинализованных групп, политкорректные активисты сосредоточились на том, чтобы создавать неприятности людям за использование «неправильных» слов при разговоре о них.
Что же касается того, где зародилась политкорректность, то если задуматься, вы, вероятно, уже знаете ответ. Возникла ли она за пределами университетов и пришла в них из этого внешнего источника? Очевидно, нет; в университетах она всегда принимала наиболее радикальные формы. Где же именно в университетах она зародилась? Появилась ли она на математических факультетах, в точных науках или инженерном деле и распространилась оттуда на гуманитарные и общественные науки? Картина забавная, но нет — очевидно, она началась в гуманитарных и общественных науках.
Почему там? И почему тогда? Что произошло в гуманитарных и общественных науках в 1980-х годах?
Успешная теория происхождения политкорректности должна объяснять, почему это не произошло раньше. Почему, например, этого не случилось во время протестных движений 1960-х? Ведь они занимались примерно теми же проблемами. [1]
Причина, по которой студенческие протесты 1960-х не привели к политкорректности, заключалась именно в том, что они были студенческими движениями. У них не было реальной власти. Студенты могли сколько угодно говорить об освобождении женщин и правах чернокожих, но это не было тем, чему их учили на занятиях. Пока еще нет.
Однако в начале 1970-х студенты-протестующие из 1960-х начали защищать диссертации и устраиваться на работу профессорами. Поначалу они не были ни влиятельными, ни многочисленными. Но по мере того как к ним присоединялись их ровесники, а предыдущее поколение профессоров начало уходить на пенсию, они постепенно обрели и то, и другое.
Причина, по которой политкорректность началась в гуманитарных и общественных науках, заключалась в том, что эти сферы предоставляли больший простор для внедрения политики. Радикал 1960-х, получивший должность профессора физики, мог продолжать ходить на митинги, но его политические взгляды не влияли на его работу. В то время как исследования в области социологии и современной литературы можно политизировать настолько, насколько заблагорассудится. [2]
Я наблюдал зарождение политкорректности своими глазами. Когда я поступил в колледж в 1982 году, ее еще не существовало. Студентки могли возразить, если кто-то сказал что-то, что они сочли сексистским, но никто ни на кого не доносил. Ее все еще не было, когда я пошел в аспирантуру в 1986 году. Но в 1988 году она уже определенно существовала, а к началу 1990-х, казалось, пропитала всю жизнь университетского кампуса.
Что произошло? Как протест превратился в наказание? Почему именно конец 1980-х стал моментом, когда протесты против мужского шовинизма (как это тогда называли) переросли в официальные жалобы руководству университета на сексизм? По сути, радикалы 1960-х получили постоянные профессорские должности (tenure). Они сами стали тем истеблишментом, против которого протестовали два десятилетия назад. Теперь они были в состоянии не просто высказывать свои идеи, но и навязывать их силой.
Появление нового свода моральных правил стало захватывающей новостью для определенного типа студентов. Особенно увлекательным делало это то, что им было позволено нападать на профессоров. Я помню, как еще тогда обратил внимание на эту сторону политкорректности. Это не было просто стихийным низовым движением студентов. Сами преподаватели поощряли студентов нападать на других преподавателей. В этом смысле происходящее напоминало Культурную революцию. Она ведь тоже не была низовым движением; это Мао натравил молодое поколение на своих политических противников. И когда Родерик Макфаркуар в конце 1980-х начал читать в Гарварде курс о Культурной революции, многие сочли это комментарием к текущим событиям. Не знаю, было ли это так на самом деле, но люди так думали, а значит, сходство бросалось в глаза. [3]
Студенты играют в ролевые игры (ларпят). Такова их природа. Обычно это безобидно. Но ролевая игра в мораль оказалась ядовитой комбинацией. В итоге возник своего рода моральный этикет — поверхностный, но чрезвычайно запутанный. Представьте, что вам нужно объяснить благонамеренному пришельцу с другой планеты, почему фраза «people of color» считается признаком высочайшей просвещенности, а за слова «colored people» вас уволят. И почему именно сейчас нельзя использовать слово «negro», хотя Мартин Лютер Кинг постоянно произносил его в своих речах. Базовых принципов тут нет. Пришельцу пришлось бы просто заучить длинный список правил. [4]
Опасность этих правил заключалась не только в том, что они расставляли мины-ловушки для неосторожных, но и в том, что их изощренность сделала их эффективным заменителем добродетели. Всякий раз, когда в обществе появляются понятия ереси и ортодоксии, ортодоксия становится суррогатом добродетели. Вы можете быть худшим человеком на свете, но пока вы ортодоксальны, вы лучше любого, кто таковым не является. Это делает ортодоксию весьма привлекательной для дурных людей.
Но чтобы работать в качестве заменителя добродетели, ортодоксия должна быть сложной. Если все, что требуется для ортодоксальности, — это носить какую-то одежду или избегать определенного слова, все знают, как это делать, и единственный способ казаться более добродетельным, чем другие, — быть добродетельным на самом деле. Поверхностные, сложные и постоянно меняющиеся правила политкорректности сделали ее идеальным заменителем подлинной добродетели. В результате возник мир, где хорошие люди, не следившие за текущей моральной модой, подвергались травле со стороны людей, чей характер при взгляде на него вызвал бы у вас неподдельный ужас.
Важным фактором роста политкорректности стало отсутствие других тем для моральной чистоты. Предыдущие поколения ханжей проявляли свое ханжество в основном по отношению к религии и сексу. Но среди культурной элиты к 1980-м годам это были совершенно мертвые темы; если вы были религиозны или целомудренны, это скорее скрывали, чем афишировали. В итоге люди, которым нравилось быть моральными надзирателями, изголодались по правилам, за соблюдением которых можно следить. Новый свод правил оказался именно тем, чего они так долго ждали.
Как ни странно, толерантная часть левых 1960-х годов помогла создать условия, в которых восторжествовала нетерпимая часть. Мягкие социальные нормы, за которые выступали старые, добродушные левые хиппи, стали доминирующими — по крайней мере, среди элиты, — и у прирожденных ревнителей морали не осталось ничего, к чему можно было бы проявлять нетерпимость.
Еще одним возможным фактором стал распад советской империи. Марксизм был популярным средоточием моральной чистоты среди левых до того, как политкорректность стала его конкурентом, но продемократические движения в странах Восточного блока лишили его большей части былого лоска. Особенно падение Берлинской стены в 1989 году. Быть на стороне Штази было невозможно. Я помню, как в конце 1980-х разглядывал умиравший отдел советологии в букинистическом магазине в Кембридже и думал: «О чем же эти люди теперь будут рассуждать?» Как оказалось, ответ был прямо у меня перед носом.
Что я заметил тогда по поводу первой фазы политкорректности, так это то, что она пользовалась большей популярностью у женщин, чем у мужчин. Как отмечали многие писатели (пожалуй, наиболее красноречиво — Джордж Оруэлл), идея быть моральными надзирателями привлекает женщин сильнее, чем мужчин. Но была и другая, более конкретная причина, по которой женщины чаще становились блюстителями политкорректности. В то время шла мощная реакция против сексуальных домогательств; середина 1980-х стала моментом, когда определение сексуальных домогательств расширилось от прямых непристойных предложений до создания «враждебной среды». В университетах классической формой обвинения стало заявление (студентки) о том, что профессор заставил ее «чувствовать себя некомфортно». Размытость этого обвинения позволила расширить радиус запретного поведения, включив в него обсуждение неортодоксальных идей. Они ведь тоже вызывают у людей дискомфорт. [5]
Было ли сексизмом предположение о том, что гипотеза Дарвина о большей мужской вариативности может объяснять некоторые различия в результатах деятельности людей? Судя по всему, достаточно сексистским, чтобы Ларри Саммерса вытеснили с поста президента Гарварда. Одна женщина, слышавшая выступление, в котором он упомянул эту идею, заявила, что почувствовала «физическую тошноту» и была вынуждена уйти на середине. Если критерием враждебной среды служат чувства людей, это определенно звучит как враждебная среда. И все же кажется правдоподобным, что большая мужская вариативность объясняет некоторые различия в достижениях людей. Так что же должно преобладать: комфорт или истина? Уж если где истина и должна преобладать, так это в университетах; это их прямая задача. Но на протяжении десятилетий, начиная с конца 1980-х, политкорректные пытались делать вид, будто этого конфликта не существует. [6]
Политкорректность, казалось, выдохлась во второй половине 1990-х. Одной из причин — возможно, главной — стало то, что она превратилась в буквальный анекдот. Она дала богатейший материал комикам, которые произвели над ней свое обычное дезинфицирующее действие. Юмор — одно из мощнейших видов оружия против ханжества любого рода, потому что ханжи, будучи лишены чувства юмора, не способны ответить тем же. Именно юмор победил викторианское ханжество, и к 2000 году казалось, что он проделал то же самое с политкорректностью.
К сожалению, это была иллюзия. Внутри университетов угли политкорректности все еще ярко тлели. Ведь силы, породившие ее, никуда не исчезли. Профессора, запустившие этот процесс, теперь становились деканами и заведующими кафедрами. И вдобавок к их кафедрам появилась куча новых, прямо нацеленных на социальную справедливость. Студенты все так же жаждали поводов для проявления моральной чистоты. И произошел взрывной рост числа университетских администраторов, многие из которых по долгу службы занимались насаждением тех или иных форм политкорректности.
В начале 2010-х угли политкорректности вспыхнули с новой силой. Между этой новой фазой и первоначальной было несколько различий. Она оказалась более вирулентной. Она глубже проникла в реальный мир, хотя сильнее всего по-прежнему полыхала в университетах. И она охватывала гораздо более широкий спектр прегрешений. На первом этапе политкорректности людей обвиняли, по сути, лишь в трех вещах: сексизме, расизме и гомофобии (которая в то время была неологизмом, придуманным специально для этой цели). Но за период до 2010 года многие потратили уйму времени, изобретая новые виды «-измов» и «-фобий» и проверяя, какие из них приживутся.
Вторая фаза была, во многих смыслах, политкорректностью, давшей метастазы. Почему это произошло именно тогда? На мой взгляд, виной тому появление социальных сетей, особенно Tumblr и Twitter, поскольку одной из самых характерных черт второй волны политкорректности стала культура отмены толпой (cancel mob): толпа разгневанных людей, объединяющихся в соцсетях, чтобы подвергнуть кого-то остракизму или добиться увольнения. На самом деле эту вторую волну изначально называли «культурой отмены»; термин «воукизм» стал использоваться лишь в 2020-х годах.
Одним из аспектов социальных сетей, который поначалу удивил почти всех, стала популярность возмущения. Пользователям, казалось, нравилось возмущаться. Сейчас мы настолько привыкли к этой мысли, что принимаем ее как должное, но на самом деле это довольно странно. Возмущение — неприятное чувство. Казалось бы, люди не должны к нему стремиться. Но они стремятся. И главное — они хотят им делиться. Случилось так, что с 2007 по 2014 год я руководил форумом, поэтому могу буквально измерить, насколько сильно они хотят этим делиться: наши пользователи примерно втрое чаще голосовали «за» публикацию, если она вызывала у них возмущение.
Этот перекос в сторону возмущения возник не из-за воукизма. Это неотъемлемое свойство социальных сетей или, по крайней мере, их нынешнего поколения. Но именно оно сделало соцсети идеальным инструментом для раздувания пламени воукизма. [7]
Однако подъем воукизма подстегивался не только публичными социальными сетями. Приложения для групповых чатов тоже сыграли важнейшую роль, особенно на завершающем этапе — травле и отмене. Представьте, если бы группе сотрудников, пытающихся добиться чьего-то увольнения, пришлось делать это исключительно по электронной почте. Собрать толпу было бы трудно. Но как только у вас появляется групповой чат, толпа формируется сама собой.
Еще одним фактором этой второй волны политкорректности стала резкая поляризация прессы. В эпоху печатных изданий газеты были вынуждены быть — или хотя бы казаться — политически нейтральными. Универмаги, размещавшие рекламу в New York Times, хотели охватить всех жителей региона, как либералов, так и консерваторов, поэтому Times приходилось обслуживать и тех, и других. Но сама Times не считала этот нейтралитет чем-то навязанным извне. Они принимали его как свой долг в качестве главной авторитетной газеты (paper of record) — одной из крупных газет, стремившихся быть летописями своего времени и освещать каждое сколь-нибудь важное событие с нейтральной точки зрения.
Когда я рос, эти солидные издания казались вечными, почти священными институтами. Такие газеты, как New York Times и Washington Post, обладали огромным авторитетом — отчасти потому, что другие источники новостей были ограничены, но также и потому, что они действительно прилагали усилия, чтобы сохранять нейтральность.
К сожалению, оказалось, что статус «газеты-летописи» был главным образом порождением ограничений, налагаемых печатным станком. [8] Когда ваш рынок определялся географией, вы были обязаны быть нейтральными. Но публикация в интернете позволила — и, вероятно, вынудила — газетам переключиться на обслуживание аудитории, определяемой идеологией, а не географией. Большинство выживших изданий склонились в ту сторону, куда они уже клонились раньше: влево. 11 октября 2020 года New York Times объявила: «Газета находится в процессе эволюции от чопорного летописного издания к сочному сборнику великолепных историй». [9] Тем временем журналисты определенного толка появились и для обслуживания правых. И таким образом журналистика, которая в предыдущую эпоху была одной из великих центростремительных сил, теперь превратилась в одну из главных сил поляризации.
Рост социальных сетей и растущая поляризация журналистики подпитывали друг друга. Более того, возникла новая разновидность журналистики, замкнутая в цикл через социальные сети. Кто-то публиковал спорное высказывание в соцсетях. Через несколько часов оно становилось новостью. Возмущенные читатели затем делились ссылками на статью в соцсетях, вызывая дальнейшие сетевые споры. Это был самый дешевый источник кликов, какой только можно представить. Не нужно было содержать зарубежные корпункты или оплачивать многомесячные расследования. Достаточно было отслеживать в Twitter спорные высказывания и перепечатывать их на своем сайте, добавляя пару комментариев для большего разжигания читателей.
Для прессы в воукизме были заложены деньги. Но не только для нее. В этом заключалось одно из главных различий между двумя волнами политкорректности: первая управлялась почти исключительно любителями, тогда как вторая часто направлялась профессионалами. Для некоторых это стало основной работой. К 2010 году возник новый класс администраторов, чья обязанность фактически состояла в насаждении воукизма. Они выполняли роль, схожую с ролью политруков, прикреплявшихся к военным и промышленным организациям в СССР: они не участвовали напрямую в рабочем процессе, но наблюдали со стороны, следя за тем, чтобы ничего предосудительного не происходило. Этих новых администраторов часто можно было узнать по слову «инклюзивность» в должности. Внутри организаций это было излюбленным эвфемизмом для воукизма; новый список запрещенных слов, например, обычно назывался «руководством по инклюзивному языку». [10]
Этот новый класс бюрократов продвигал повестку воукизма так, будто от этого зависела их работа — ведь так оно и было. Если вы нанимаете людей для выявления конкретной проблемы, они неизбежно ее найдут, иначе их существование просто не имеет оправдания. [11] Однако эти бюрократы несли в себе и вторую, возможно, еще большую опасность. Многие из них участвовали в найме сотрудников и, когда удавалось, старались сделать так, чтобы руководство нанимало только людей, разделявших их политические взгляды. Самым вопиющим примером стали новые «заявления о приверженности DEI» (разнообразию, равенству и инклюзивности), которые некоторые университеты начали требовать от кандидатов на преподавательские должности в качестве доказательства их верности воукизму. Некоторые университеты использовали эти заявления в качестве первичного фильтра и рассматривали кандидатов только с высокими баллами по этому критерию. Эйнштейна таким способом не наймешь; представьте, кто приходит взамен.
Еще одним фактором подъема воукизма стало движение Black Lives Matter, возникшее в 2013 году после того, как во Флориде оправдали белого мужчину, застрелившего чернокожего подростка. Но это не породило воукизм; к 2013 году он уже шел полным ходом.
То же самое касается движения Me Too, вспыхнувшего в 2017 году после первых публикаций об изнасилованиях, совершенных Харви Вайнштейном. Оно ускорило воукизм, но не сыграло той определяющей роли в его запуске, какую сыграла версия 1980-х в запуске политкорректности.
Избрание Дональда Трампа в 2016 году также подстегнуло воукизм, особенно в прессе, где возмущение теперь конвертировалось в трафик. Трамп принес New York Times кучу денег: заголовки во время его первой администрации упоминали его имя примерно в четыре раза чаще, чем имена предыдущих президентов.
В 2020 году мы увидели сильнейший ускоритель из всех: белый полицейский на видео задушил чернокожего подозреваемого. В этот момент метафорический пожар превратился в буквальный, когда по всей Америке вспыхнули ожесточенные протесты. Но оглядываясь назад, понимаешь, что это был пик воукизма или близко к нему. По всем показателям, которые я видел, воукизм достиг своего пика в 2020 или 2021 году.
Воукизм иногда называют ментальным вирусом. Вирусным его делает то, что он определяет новые виды неподобающего поведения. Большинство людей боятся показаться неприличными; они никогда не уверены до конца, каковы социальные правила и какие из них они могут нарушать. Особенно если правила стремительно меняются. А поскольку большинство людей и так беспокоятся, не нарушают ли они правил, о которых не знают, если сказать им, что они нарушают правило, их реакцией по умолчанию будет поверить вам. Особенно если им об этом твердят несколько человек сразу. Что, в свою очередь, становится рецептом экспоненциального роста. Фанатики выдумывают новое прегрешение, которого следует избегать. Первыми его подхватывают собратья-фанатики, жаждущие новых способов продемонстрировать свою добродетель. Если их набирается достаточно, за этой начальной группой следует гораздо более многочисленная масса, движимая страхом. Они не пытаются сигнализировать о добродетели — они просто пытаются избежать неприятностей. В этот момент новое прегрешение уже прочно укореняется. К тому же его успех ускоряет темп смены социальных норм, что, напомним, как раз и является одной из причин, почему люди нервничают насчет того, какие правила они могут нарушать. Цикл ускоряется. [12]
То, что верно для отдельных личностей, еще более верно для организаций. Особенно для организаций без сильного лидера. Такие организации делают все на основе «лучших практик». Высшей инстанции нет; если какая-то новая «лучшая практика» набирает критическую массу, они обязаны ее перенять. И в этом случае организация не может поступить так, как обычно поступает в ситуации неопределенности: выждать время. Ведь она, возможно, совершает прегрешения прямо сейчас! Поэтому небольшой группе фанатиков удивительно легко захватить организацию такого типа, просто описав новые грехи, в которых та может оказаться виновной. [13]
Как такой цикл вообще заканчивается? В конце концов он приводит к катастрофе, и люди начинают говорить: «Хватит, с нас довольно». Перегибы 2020 года заставили многих заявить об этом.
С тех пор воукизм медленно, но неуклонно отступает. Руководители корпораций, начиная с Брайана Армстронга, открыто отвергли его. Университеты во главе с Чикагским университетом и MIT прямо подтвердили свою приверженность свободе слова. Twitter, который, пожалуй, был главным штабом воукизма, был куплен Илоном Маском с целью его нейтрализации, и ему, похоже, это удалось — причем, к слову, не путем цензуры левых пользователей, как раньше Twitter подвергал цензуре правых, а перестав подвергать цензуре и тех, и других. [14] Потребители решительно отвергли бренды, зашедшие слишком далеко в воукизм. Бренду Bud Light, возможно, был нанесен непоправимый ущерб. Я не стану утверждать, что вторая победа Трампа в 2024 году была референдумом по вопросу воукизма; я думаю, он победил, как всегда побеждают кандидаты в президенты, благодаря большей харизме; но отвращение избирателей к воукизму наверняка ему помогло.
Что же нам делать теперь? Воукизм уже отступает. Очевидно, мы должны этому способствовать. Как лучше всего это сделать? И что более важно: как нам избежать третьей вспышки? В конце концов, однажды он уже казался мертвым, но вернулся еще в более уродливой форме.
На самом деле существует еще более амбициозная цель: есть ли способ предотвратить любую подобную вспышку агрессивно-показного морализаторства в будущем — не просто третью волну политкорректности, а следующее аналогичное явление? Потому что следующее явление обязательно будет. Ханжи ханжески по своей природе. Им нужны правила, которым можно подчиняться и которые можно насаждать, и теперь, когда Дарвин перекрыл им традиционный источник правил, они постоянно жаждут новых. Все, что им нужно, — это чтобы кто-то пошел им навстречу и определил новый способ быть морально чистым, и мы снова увидим тот же самый феномен.
Начнем с более простой проблемы. Есть ли простой, принципиальный способ иметь дело с воукизмом? Думаю, да: использовать те же обычаи, которые у нас уже есть для взаимодействия с религией. Воукизм по сути и есть религия, только Бога в ней заменили защищенными классами. Это даже не первая религия такого рода; марксизм имел схожую форму, где Бога заменили массами. [15] И у нас уже есть устоявшиеся нормы обращения с религией внутри организаций. Вы можете выражать свою религиозную идентичность и объяснять свои взгляды, но вы не можете называть коллег неверными, если они с вами не согласны, или пытаться запретить им говорить вещи, противоречащие вашим догмам, или настаивать на том, чтобы организация приняла вашу веру в качестве официальной религии.
Если мы не уверены, что делать с каким-то конкретным проявлением воукизма, представьте, что мы имеем дело с любой другой религией, например с христианством. Должны ли в организациях быть сотрудники, чья работа — следить за соблюдением воук-ортодоксии? Нет, ведь у нас нет людей, чья работа — следить за соблюдением христианской ортодоксии. Должны ли мы подвергать цензуре писателей или ученых, чьи работы противоречат воук-доктринам? Нет, ведь мы не стали бы делать этого с теми, чьи труды расходятся с христианским учением. Следует ли требовать от кандидатов на работу писать эссе о поддержке DEI? Конечно нет; представьте, чтобы работодатель требовал доказательств религиозных убеждений. Должны ли студенты и сотрудники участвовать в сессиях воук-индоктринации, где от них требуют отвечать на вопросы об их взглядах ради проверки лояльности? Нет, ведь нам и в голову не пришло бы подвергать людей подобной катехизации относительно их веры. [16]
Не стоит корить себя за нежелание смотреть воук-фильмы — ровно так же, как и за нежелание слушать христианский рок. Когда мне было за двадцать, я несколько раз объехал всю Америку на машине, слушая местные радиостанции. Время от времени я крутил ручку настройки и натыкался на какую-нибудь новую песню. Но стоило кому-то упомянуть Иисуса, как я тут же крутил ручку дальше. Даже малейшего намека на нравоучения было достаточно, чтобы я потерял всякий интерес.
Но точно так же мы не должны огульно отвергать все, во что верят сторонники воукизма. Я не христианин, но признаю, что многие христианские принципы хороши. Было бы ошибкой отбросить их все только потому, что не разделяешь религию, которая их проповедует. Так поступил бы только религиозный фанатик.
Если у нас сохранится подлинный плюрализм, я думаю, мы будем защищены от будущих вспышек воук-нетерпимости. Сам по себе воукизм никуда не денется. В обозримом будущем по-прежнему будут существовать островки воук-фанатиков, изобретающих новую моральную моду. Главное — не позволять им считать свою моду общеобязательной нормой. Пусть они меняют правила дозволенного для своих единоверцев хоть каждые несколько месяцев, если им угодно, но им нельзя позволять менять то, что разрешено говорить нам. [17]
Более общая проблема — как предотвратить подобные вспышки агрессивно-показного морализаторства — разумеется, сложнее. Здесь мы сталкиваемся с самой человеческой природой. Ханжи будут всегда. И в особенности среди них всегда найдутся надзиратели — агрессивные конформисты. Эти люди такими рождаются. Они есть в любом обществе. Так что лучшее, что мы можем сделать, — это держать их в узде.
Агрессивные конформисты не всегда находятся в состоянии неистовства. Обычно они просто насаждают любые случайные правила, подвернувшиеся под руку. Опасными они становятся лишь тогда, когда какая-то новая идеология заставляет множество таких людей одновременно двигаться в одном направлении. Именно это произошло во время Культурной революции и, в меньшей степени (слава богу), во время двух пережитых нами волн политкорректности.
Избавиться от агрессивных конформистов мы не можем. [18] И мы не смогли бы помешать людям создавать новые привлекательные для них идеологии, даже если бы захотели. Так что если мы хотим держать их в узде, нам нужно делать это на шаг дальше по течению. К счастью, когда агрессивные конформисты выходят на тропу войны, они неизменно выдают себя одним поступком: они придумывают новые ереси, чтобы наказывать за них людей. Поэтому лучший способ защитить себя от будущих вспышек явлений вроде воукизма — выработать мощные антитела против самой концепции ереси.
Мы должны осознанно противиться попыткам определять новые формы ереси. Всякий раз, когда кто-то пытается запретить говорить то, что раньше нам говорить дозволялось, нашим исходным предположением должно быть то, что они неправы. Конечно, лишь исходным предположением. Если они смогут доказать, что нам следует перестать это говорить, — что ж, тогда перестанем. Но бремя доказательства лежит на них. В либеральных демократиях люди, пытающиеся наложить запрет на высказывания, обычно заявляют, что они не просто занимаются цензурой, а пытаются предотвратить некий «вред». И, возможно, они правы. Но повторюсь, бремя доказательства лежит на них. Недостаточно просто заявить о вреде; они обязаны его доказать.
До тех пор пока агрессивные конформисты продолжают выдавать себя запретом ересей, мы всегда сможем вовремя заметить, когда они сплотятся вокруг очередной новой идеологии. И если мы каждый раз будем давать отпор на этом этапе, то при некотором везении сможем остановить их в самом зародыше.
Количество правдивых вещей, которые мы не можем говорить, не должно расти. Если оно растет — значит, что-то пошло не так.
Примечания
[0] Это не было первоначальным значением слова «woke», но в исходном смысле оно сейчас используется редко. В наши дни доминирует именно пейоративное значение.
[1] Почему радикалы 1960-х сосредоточились именно на тех вопросах, на которых сосредоточились? Один из рецензентов черновика этого эссе объяснил это настолько удачно, что я попросил разрешения процитировать его:
Студенты-активисты из среднего класса, представлявшие «новых левых», отвергли социалистических/марксистских левых как нечто немодное. Их привлекали более сексуальные формы угнетения, вскрытые культурологическим анализом (Маркузе) и заумной «Теорией». Рабочая повестка стала казаться скучной и старомодной. На развитие этого процесса ушло пару поколений. Характерный признак воук-идеологии — ее демонстративное отсутствие интереса к рабочему классу. Те осколки, что еще, гм, остались от старых левых, настроены против воукизма, в то время как реальный рабочий класс качнулся в сторону правого популизма и подарил нам Трампа. Трамп и воукизм — двоюродные братья.
Происхождение воукизма из среды среднего класса облегчило ему проникновение в институты власти, поскольку у него не было интереса к «захвату средств производства» (какими наивными кажутся теперь эти фразы!), что быстро привело бы к жесткому столкновению с государственной и корпоративной мощью. Тот факт, что воукизм проявлял интерес лишь к другим категориям разделения (раса, пол и т. д.), свидетельствовал о готовности к компромиссу с существующей властью: дайте нам полномочия внутри вашей системы, а мы наделим вас ресурсом, которым распоряжаемся, — моральной безупречностью. Как идеологический троянский конь для установления контроля над дискурсом и институтами, эта тактика преуспела там, где более амбициозная революционная программа потерпела бы крах.
[2] Сыграло на руку и то, что гуманитарные и социальные науки включали в себя некоторые из самых массовых и простых программ бакалавриата. Если бы политическое движение должно было начаться среди студентов-физиков, оно бы никогда не сдвинулось с места: их было бы слишком мало, и у них попросту не нашлось бы на это свободного времени.
Однако в ведущих университетах эти специальности уже не пользуются прежней популярностью. Опрос 2022 года показал, что только 7% первокурсников Гарварда планируют специализироваться на гуманитарных науках, по сравнению с почти 30% в 1970-х годах. Полагаю, воукизм — как минимум одна из причин: когда студенты выбирают английскую филологию, то, вероятно, потому, что любят художественное слово, а не потому, что хотят слушать лекции о расизме.
[3] Отношения кукловодов и марионеток, свойственные политкорректности, наглядно проявились, когда в 2016 году пекарню рядом с Оберлинским колледжем ложно обвинили в расовой дискриминации. В ходе последующего судебного разбирательства адвокаты пекарни представили текстовое сообщение от декана по делам студентов Оберлина Мередит Раймондо: «Я бы сказала, натравите на них студентов, если бы не была уверена, что эту историю пора оставить позади».
[4] Адепты воукизма иногда утверждают, будто воукизм — это просто уважительное отношение к людям. Но если бы это было так, вам пришлось бы запомнить всего одно это правило, тогда как в действительности все комически далеко от этого. Мой младший сын любит пародировать голоса, и однажды, когда ему было около семи лет, мне пришлось объяснять ему, какие акценты на публике сейчас безопасно пародировать, а какие нет. На это ушло около десяти минут, и я все равно не охватил все случаи.
[5] В 1986 году Верховный суд постановил, что создание враждебной рабочей обстановки может считаться дискриминацией по признаку пола, что, в свою очередь, затронуло университеты через Title IX. Суд уточнил, что критерием враждебной среды является то, задело бы это благоразумного человека, но поскольку для профессора сам факт жалобы на сексуальные домогательства уже был катастрофой — независимо от благоразумия заявителя, — на практике любые шутки или замечания, мало-мальски связанные с полом, фактически оказались под запретом. Это означало, что мы вернулись на круги своя к викторианским нормам поведения, когда существовал обширный пласт тем, о которых нельзя было говорить «в присутствии дам».
[6] Как бы они ни пытались делать вид, будто разнообразие не вступает в противоречие с качеством. Но невозможно одновременно оптимизировать систему по двум нетождественным параметрам. То, что на самом деле подразумевается под разнообразием, судя по употреблению этого термина, — это пропорциональное представительство. И если вы не формируете группу, чья единственная цель — быть репрезентативной выборкой (как при социологических опросах), оптимизация ради пропорционального представительства неизбежно происходит в ущерб качеству. Дело здесь вовсе не в самом представительстве; такова природа оптимизации: оптимизация по параметру x неизбежно вредит параметру y, если только x и y не совпадают.
[7] Возможно, общество со временем выработает антитела к вирусному возмущению. Быть может, мы просто первыми столкнулись с ним, и оно пронеслось по нам подобно эпидемии по изолированной прежде популяции. Я вполне уверен, что можно создать новые приложения для соцсетей, которые в меньшей степени подпитывались бы возмущением, и у сервиса такого типа были бы хорошие шансы переманить пользователей у существующих платформ, поскольку самые умные люди стремились бы перейти именно туда.
[8] Я говорю «в основном», потому что надеюсь на возвращение журналистского нейтралитета в той или иной форме. Определенный рынок для непредвзятых новостей существует, и хотя он может быть небольшим, он очень ценен. Богатые и влиятельные люди хотят знать, что происходит на самом деле, — именно так они и стали богатыми и влиятельными.
[9] Газета The Times сделала это эпохальное заявление совершенно буднично, между делом, в середине статьи о собственном репортере, которого критиковали за недостоверность. Вполне возможно, что ни один старший редактор этого даже не согласовывал. Но в каком-то смысле символично, что эта конкретная вселенная закончилась не взрывом, а всхлипом.
[10] По мере того как аббревиатура DEI выходит из моды, многие из этих бюрократов попытаются уйти в тень, сменив названия своих должностей. Похоже, популярным вариантом станет слово «belonging» («причастность»).
[11] Если вы когда-нибудь задавались вопросом, зачем наша правовая система предусматривает такие гарантии, как разделение обвинителя, судьи и присяжных, право исследовать доказательства и допрашивать свидетелей, а также право на юридическую защиту, то де-факто параллельная судебная система, порожденная Title IX, демонстрирует это предельно наглядно.
[12] Изобретение новых «непристойностей» заметнее всего проявляется в стремительной эволюции воук-номенклатуры. Меня как писателя это особенно раздражает, поскольку новые формулировки всегда хуже прежних. Любой религиозный обряд обязан быть неудобным и слегка абсурдным, иначе его стали бы соблюдать и иноверцы. Поэтому «slaves» (рабы) превращаются в «enslaved individuals» (порабощенные индивиды). Но поиск в сети позволяет наблюдать за передним краем нравственного прогресса в реальном времени: если вы поищете «individuals experiencing slavery» (индивиды, переживающие рабство), на момент написания этих строк вы найдете пять подлинных попыток использовать эту фразу, и даже две для «individuals experiencing enslavement» (индивиды, переживающие порабощение).
[13] Организации, занимающиеся сомнительными вещами, особенно озабочены благопристойностью — вот почему возникают такие нелепости, как более высокие ESG-рейтинги у табачных и нефтяных компаний, чем у Tesla.
[14] Илон, впрочем, сделал еще кое-что, качнувшее Twitter вправо: он дал больший охват платным пользователям. Платные пользователи в среднем тяготеют к правым взглядам, потому что ультралевые недолюбливают Илона и не хотят отдавать ему деньги. Илон, вероятно, понимал, что так и будет. С другой стороны, ультралевые могут винить только себя: они могли бы качнуть Twitter обратно влево хоть завтра, если бы захотели.
[15] В нем даже есть концепция первородного греха, как отметили Джеймс Линдси и Питер Богоссян: привилегия. А значит, в отличие от эгалитарной христианской версии, люди наделены им в разной степени. Трудоспособный гетеросексуальный белый американец рождается с таким грузом греха, что спастись может лишь через самое униженное покаяние.
У воукизма есть и еще одна забавная общая черта со многими реальными версиями христианства: подобно Богу, те люди, ради чьего блага воукизм якобы действует, нередко испытывают отвращение к тому, что творится от их имени.
[16] Из большинства этих правил есть одно исключение: собственно религиозные организации. С их стороны требовать ортодоксии вполне разумно. Но они, в свою очередь, обязаны прямо заявлять, что являются религиозными организациями. Вполне справедливо считается подозрительным, когда структура, маскирующаяся под обычный бизнес или периодическое издание, на поверку оказывается религиозной сектой.
[17] Я не хочу создавать впечатление, будто свернуть воукизм будет легко. Неизбежно возникнут сферы, где борьба примет ожесточенный характер — особенно внутри университетов, которые принадлежат всем, но при этом сегодня сильнее всех прочих институтов пропитаны воукизмом.
[18] Однако вы можете избавиться от агрессивных конформистов внутри конкретной организации, и во многих, если не в большинстве из них, это было бы превосходной идеей. Даже горстка таких людей способна натворить немало бед. Готов поспорить, вы ощутите заметное облегчение, сократив их число с горстки до нуля.
Спасибо Сэму Альтману, Бену Миллеру, Дэниелу Гаклу, Робину Хэнсону, Джессике Ливингстон, Грегу Лукьяноффу, Харджу Таггару, Гэрри Тану и Тиму Урбану за чтение черновиков этого текста.