До колледжа двумя главными вещами, которыми я занимался помимо школы, были писательство и программирование. Эссе я не писал. Я писал то, что начинающим писателям полагалось писать тогда и, вероятно, до сих пор полагается: рассказы. Мои рассказы были ужасны. В них почти не было сюжета, только персонажи с сильными переживаниями, что, как мне казалось, делало их глубокими.
Первые программы я пробовал писать на IBM 1401, который наш школьный округ использовал для того, что тогда называлось «обработкой данных». Это было в 9-м классе, то есть мне было 13 или 14 лет. Этот 1401 школьного округа случайно оказался в подвале нашей средней школы, и мы с моим другом Ричем Дрейвсом получили разрешение им пользоваться. Внизу все напоминало миниатюрное логово злодея из фильмов о Бонде: все эти машины инопланетного вида — процессор, дисководы, принтер, кардридер — стояли на фальшполе под яркими люминесцентными лампами.
Язык, который мы использовали, был ранней версией Fortran. Программы нужно было набивать на перфокартах, затем складывать их стопкой в кардридер и нажимать кнопку, чтобы загрузить программу в память и запустить ее. Результатом обычно была печать чего-либо на потрясающе громком принтере.
1401 меня озадачивал. Я никак не мог сообразить, что с ним делать. Да и оглядываясь назад, вряд ли я мог сделать с ним что-то особенное. Единственной формой ввода данных для программ были перфокарты, а у меня не было никаких данных, сохраненных на перфокартах. Единственным другим вариантом было делать что-то, не зависящее от ввода, например, вычислять приближения числа пи, но я недостаточно знал математику, чтобы сделать что-то интересное в этом духе. Поэтому я не удивлен, что не помню ни одной написанной мной программы: они просто не могли делать ничего особенного. Ярче всего мне запомнился момент, когда я узнал, что программы могут не завершаться — когда одна из моих программ зациклилась. На машине без разделения времени это было не просто технической, но и социальной ошибкой, как недвусмысленно дал понять управляющий дата-центром выражением своего лица.
С появлением микрокомпьютеров все изменилось. Теперь компьютер мог стоять прямо перед вами, на столе, и откликаться на нажатия клавиш прямо во время работы, вместо того чтобы просто перемалывать стопку перфокарт и останавливаться. [1]
Первый из моих друзей, у кого появился микрокомпьютер, собрал его сам. Он продавался в виде набора от Heathkit. Я отчетливо помню, какое восхищение и зависть я испытывал, глядя, как он сидит перед ним и вводит программы прямо в компьютер.
В те времена компьютеры стоили дорого, и мне потребовались годы уговоров, прежде чем я убедил отца купить мне такой — TRS-80, примерно в 1980 году. Золотым стандартом тогда был Apple II, но и TRS-80 вполне годился. Именно тогда я по-настоящему начал программировать. Я писал простые игры, программу для расчета высоты полета моих моделей ракет и текстовый процессор, с помощью которого отец написал как минимум одну книгу. Памяти хватало всего примерно на 2 страницы текста, поэтому он писал по 2 страницы за раз и распечатывал их, но это все равно было гораздо лучше пишущей машинки.
Хотя программирование мне нравилось, я не планировал изучать его в колледже. В колледже я собирался изучать философию, которая казалась чем-то куда более могущественным. Моему наивному школьному «я» она представлялась исследованием высших истин, по сравнению с которыми предметы из других областей были лишь узкоспециальными знаниями. Поступив в колледж, я обнаружил, что другие дисциплины занимают так много пространства идей, что для этих предполагаемых высших истин места почти не остается. Философии, похоже, достались лишь крайние случаи, которыми люди в других областях считали вполне безопасным пренебречь.
В 18 лет я не смог бы сформулировать это словами. Все, что я знал на тот момент — я продолжал брать курсы по философии, а они продолжали оставаться скучными. Поэтому я решил переключиться на искусственный интеллект.
В середине 1980-х ИИ буквально витал в воздухе, но особенно заняться им меня побудили две вещи: роман Хайнлайна «Луна — суровая хозяйка», где фигурировал мыслящий компьютер по имени Майк, и документальный фильм PBS, в котором Терри Виноград демонстрировал работу SHRDLU. Я не пытался перечитывать «Луна — суровая хозяйка», поэтому не знаю, насколько хорошо книга сохранилась с годами, но когда я ее читал, я был полностью поглощен ее миром. Казалось, появление Майка — лишь вопрос времени, а когда я увидел Винограда за SHRDLU, мне показалось, что это время составит от силы пару лет. Нужно было всего лишь научить SHRDLU большему количеству слов.
В Корнелле тогда не было никаких курсов по ИИ, даже для аспирантов, так что я попытался учиться сам. Это означало изучение Lisp, поскольку в те времена Lisp считался языком ИИ. Общеупотребительные языки программирования тогда были довольно примитивными, и мышление программистов было соответствующим. Основным языком в Корнелле был паскалеподобный язык под названием PL/I, и в других местах ситуация была схожей. Изучение Lisp настолько расширило мое представление о том, что такое программа, что прошли годы, прежде чем я начал нащупывать новые границы. Это было уже куда ближе к делу; именно этого я и ждал от колледжа. Все происходило не на занятиях, как положено, но это было не страшно. Следующие пару лет я был на подъеме. Я знал, чем буду заниматься.
Для своей дипломной работы бакалавра я разобрал и воссоздал SHRDLU методом обратной разработки. Боже, как же мне нравилось работать над этой программой! Это был изящный фрагмент кода, но еще более захватывающим его делала моя уверенность — сейчас это трудно представить, но в 1985 году это не было чем-то уникальным, — что он уже карабкается по нижним склонам разума.
В Корнелле я попал на программу, где не требовалось выбирать конкретную специальность. Можно было посещать любые курсы по выбору и вписать в диплом все, что заблагорассудится. Я, разумеется, выбрал «Искусственный интеллект». Когда я получил физический диплом на руки, я с огорчением обнаружил, что кавычки тоже напечатали, из-за чего они выглядели как иронические кавычки-пугалки. В то время меня это задело, но сейчас кажется забавно точным — по причинам, которые мне вскоре предстояло открыть.
Я подал документы в 3 аспирантуры: MIT и Йель, славившиеся тогда своими исследованиями в области ИИ, и Гарвард, в котором я бывал, потому что туда поступил Рич Дрейвс, и где к тому же работал Билл Вудс, создатель типа парсера, использованного в моем клоне SHRDLU. Меня принял только Гарвард, так что туда я и отправился.
Я не помню момента, когда это произошло, да и был ли вообще конкретный момент, но на первом курсе аспирантуры я осознал, что ИИ в том виде, в каком им занимались тогда, был фикцией. Под этим я имею в виду разновидность ИИ, в которой программе сообщают «собака сидит на стуле», а она переводит это в некое формальное представление и добавляет в список вещей, которые знает.
На самом деле эти программы доказали лишь то, что существует подмножество естественного языка, являющееся формальным языком. Но очень строгое подмножество. Было ясно, что между их возможностями и подлинным пониманием естественного языка пролегает непреодолимая пропасть. Дело было вовсе не в том, чтобы просто научить SHRDLU большему количеству слов. Весь этот подход к ИИ с явными структурами данных, представляющими концепции, был нежизнеспособен. Его несостоятельность, как это часто бывает, породила массу возможностей для написания статей о всевозможных заплатках, которые можно было к нему прикрутить, но Майка он нам дать не мог ни в коем случае.
Поэтому я огляделся по сторонам в поисках того, что можно спасти из-под обломков моих планов, и передо мной оказался Lisp. По опыту я знал, что Lisp интересен сам по себе, а не только своей связью с ИИ, пусть даже тогда это и было главной причиной всеобщего интереса к нему. Поэтому я решил сосредоточиться на Lisp. Более того, я решил написать книгу о программировании на Lisp. Страшно подумать, насколько мало я знал о взломе премудростей Lisp, когда начинал писать эту книгу. Но нет лучшего способа изучить предмет, чем написать о нем книгу. Книга On Lisp вышла только в 1993 году, но большую ее часть я написал в аспирантуре.
Информатика — это непростой союз двух половин: теории и систем. Теоретики доказывают теоремы, а системщики создают вещи. Я хотел создавать вещи. Я питал глубокое уважение к теории — и даже смутное подозрение, что она была более достойной из двух половин, — но создавать вещи казалось куда более захватывающим.
Однако проблема с системной работой заключалась в том, что она была недолговечной. Любая написанная сегодня программа, какой бы хорошей она ни была, устареет от силы через пару десятилетий. Люди, возможно, упомянут ваш софт в сносках, но никто не будет им пользоваться на практике. И более того, она будет казаться весьма беспомощной работой. Только люди, чувствующие историю этой области, вообще поймут, что для своего времени она была хороша.
В какой-то момент в компьютерной лаборатории валялось несколько списанных Xerox Dandelion. Любой желающий мог взять себе такой, чтобы поиграться. У меня на миг возникло искушение, но по нынешним меркам они были такими медленными; какой в этом был смысл? Больше они никому тоже не понадобились, и их просто выбросили. Вот что происходило с системными разработками.
Мне хотелось не просто создавать вещи, а создавать вещи, которые останутся надолго.
В таком неудовлетворенном состоянии я в 1988 году поехал проведать Рича Дрейвса в CMU, где тот учился в аспирантуре. Однажды я пошел в Институт Карнеги, где в детстве проводил много времени. Глядя на одну из картин, я осознал нечто, что может показаться очевидным, но для меня стало большим откровением. Прямо там, на стене, висело то, что можно было создать, и оно оставалось жить. Картины не устаревали. Некоторым из лучших было по нескольку сотен лет.
И более того, этим можно было зарабатывать на жизнь. Не так легко, как написанием программ, конечно, но мне казалось, что если трудиться не покладая рук и жить очень скромно, то на жизнь заработать вполне реально. А в качестве художника ты мог быть по-настоящему независимым. У тебя не было бы начальника, и тебе даже не требовалось бы искать финансирование под исследования.
Мне всегда нравилось смотреть на картины. Смогу ли я писать их? Понятия не имел. Я даже никогда не представлял, что это возможно. Умом я понимал, что искусство создают люди — что оно не возникает само по себе, — но казалось, будто люди, его создающие, принадлежат к совершенно другому биологическому виду. Они либо жили в далеком прошлом, либо были таинственными гениями, творившими странные вещи в очерках журнала Life. Сама мысль о том, чтобы действительно смочь создавать искусство, связать этот глагол с этим существительным, казалась почти чудом.
Той осенью я начал посещать художественные занятия в Гарварде. Аспирантам разрешалось ходить на курсы любого факультета, а мой научный руководитель, Том Читам, относился ко всему очень спокойно. Даже если он и знал о странных курсах, которые я посещал, он никогда ничего не говорил.
Итак, теперь я учился в аспирантуре по информатике, но планировал стать художником, и при этом искренне любил писать код на Lisp и корпел над On Lisp. Другими словами, подобно многим аспирантам, я энергично работал над несколькими проектами, которые не имели никакого отношения к моей диссертации.
Выхода из этой ситуации я не видел. Бросать аспирантуру мне не хотелось, но как еще я мог оттуда выбраться? Помню, когда моего друга Роберта Морриса выгнали из Корнелла за написание интернет-червя 1988 года, я даже позавидовал тому, какой эффектный способ покинуть аспирантуру он нашел.
Затем в один из апрельских дней 1990 года в стене появилась брешь. Я столкнулся с профессором Читамом, и он спросил, достаточно ли далеко я продвинулся, чтобы выпуститься в июне. У меня не было написано ни строчки диссертации, но в ходе, вероятно, самого быстрого мыслительного процесса в моей жизни я решил рискнуть и написать ее за оставшиеся до дедлайна 5 недель, по возможности повторно использовав части On Lisp, и смог ответить без малейшей заминки: «Да, думаю, да. Через несколько дней я дам вам что-нибудь почитать».
Темой я выбрал применение продолжений (continuations). Оглядываясь назад, мне следовало писать о макросах и встроенных языках. Там скрывается целый мир, который едва исследован. Но все, чего я хотел, — это выбраться из аспирантуры, и моей наспех написанной диссертации хватило, пусть и с трудом.
Тем временем я подавал документы в художественные школы. Я подал в две: RISD в США и Accademia di Belle Arti во Флоренции, которая, будучи старейшей художественной школой, как мне казалось, должна была быть хорошей. RISD меня принял, а от Accademia ни ответа ни привета не было, так что я отправился в Провиденс.
Я подавал на программу BFA (бакалавра изящных искусств) в RISD, что фактически означало необходимость заново учиться в колледже. Это не было так странно, как звучит, ведь мне было всего 25, а в художественных школах полно людей самого разного возраста. RISD зачел меня как второкурсника-переводника и сообщил, что тем летом я должен пройти базовый курс (foundation). Базовый курс — это занятия по фундаментальным дисциплинам вроде рисунка, цвета и композиции, которые обязаны посещать все.
Ближе к концу лета меня ждал огромный сюрприз: письмо из Accademia, которое задержалось, потому что его отправили в Кембридж в Англии вместо Кембриджа в штате Массачусетс; меня приглашали сдать вступительный экзамен во Флоренции той же осенью. До него оставались считанные недели. Моя милая домовладелица разрешила мне оставить вещи на чердаке. У меня были кое-какие сбережения от консультаций во время аспирантуры; при экономной жизни их должно было хватить примерно на год. Теперь мне оставалось только выучить итальянский.
Сдавать этот вступительный экзамен должны были только stranieri (иностранцы). Оглядываясь назад, можно предположить, что это вполне могло быть способом их отсева, потому что идея учиться искусству во Флоренции привлекала столько stranieri, что иначе они просто перевесили бы числом итальянских студентов. Благодаря летнему базовому курсу в RISD я неплохо владел живописью и рисунком, но до сих пор не понимаю, как мне удалось сдать письменный экзамен. Помню, что в сочинении я писал о Сезанне и взвинтил интеллектуальный уровень рассуждений настолько высоко, насколько мог, чтобы выжать максимум из своего скудного словарного запаса. [2]
Мне всего 25 лет, а в жизни уже прослеживаются столь очевидные закономерности. Вот я снова собираюсь поступить в некое маститое заведение в надежде обучиться престижному предмету, и мне снова суждено разочароваться. Студенты и преподаватели кафедры живописи в Accademia были милейшими людьми, каких только можно представить, но они давно пришли к соглашению, согласно которому студенты не требовали от преподавателей ничему их учить, а те взамен не требовали от студентов ничему учиться. И в то же время все участники внешне строго следовали традициям ателье XIX века. У нас даже была одна из тех маленьких печек-буржуек на растопке, какие можно увидеть на картинах XIX века с изображением мастерских, и обнаженная натурщица, сидевшая к ней так близко, как только можно, чтобы не обжечься. Вот только кроме меня ее почти никто не писал. Остальные студенты проводили время за беседами или изредка пытались подражать тому, что видели в американских журналах об искусстве.
Наша натурщица, как оказалось, жила прямо по соседству со мной по улице. На жизнь она зарабатывала совмещением позирования и изготовления подделок для местного торговца антиквариатом. Она копировала по книге какую-нибудь малоизвестную старинную картину, а он потом забирал копию и подвергал ее всяческим истязаниям, чтобы придать старинный вид. [3]
Будучи студентом Accademia, я начал по ночам писать натюрморты у себя в спальне. Эти картины были крошечными, потому что комната была крошечной, и потому что писал я их на обрезках холста — только их я тогда и мог себе позволить. Писать натюрморты — это совсем не то же самое, что писать людей, потому что натура, как следует из названия (still life), неподвижна. Люди не могут сидеть на одном месте дольше 15 минут подряд, да и когда сидят, замирают не слишком надежно. Поэтому традиционный способ изображения людей заключается в том, чтобы уметь рисовать абстрактного человека, которого вы затем подгоняете под конкретного портретируемого. Натюрморт же при желании можно копировать пиксель за пикселем с натуры. На этом, конечно, не стоит останавливаться, иначе получится просто фотографическая точность, а ценность натюрморта в том, что он прошел через человеческую голову. Хочется подчеркнуть визуальные подсказки, которые говорят вам, например, что резкая смена цвета в определенной точке вызвана тем, что там проходит край предмета. Тонко подчеркивая подобные вещи, можно создавать картины более реалистичные, чем фотографии, — причем не в каком-то метафорическом смысле, а в строгом теоретико-информационном. [4]
Мне нравилось писать натюрморты, потому что мне было любопытно то, что я вижу. В повседневной жизни мы осознаем лишь малую долю видимого. Большая часть зрительного восприятия обрабатывается низкоуровневыми процессами, которые просто сообщают мозгу: «это капля воды», не вдаваясь в подробности о том, где находятся самые светлые и самые темные точки, или: «это куст», не передавая форму и положение каждого листика. Это фича мозга, а не баг. В повседневной жизни замечать каждый лист на каждом кусте только отвлекало бы. Но когда вам нужно что-то нарисовать, приходится смотреть внимательнее, и тогда открывается очень многое. Вы можете продолжать подмечать новые детали даже после нескольких дней попыток нарисовать то, что люди обычно принимают как должное, — точно так же, как после нескольких дней попыток написать эссе о вещах, которые обычно воспринимаются как само собой разумеющееся.
Это не единственный способ писать картины. Я не уверен на все 100%, что это вообще хороший способ. Но ставка казалась достаточно надежной, чтобы попробовать.
Наш преподаватель, профессор Уливи, был приятным человеком. Он видел, что я упорно тружусь, и поставил мне хорошую оценку, записав ее в подобие зачетной книжки-паспорта, которая была у каждого студента. Но Accademia ничему меня не учила, кроме итальянского, а деньги подходили к концу, поэтому в конце первого года я вернулся в США.
Я хотел вернуться в RISD, но теперь остался без гроша, а RISD стоил очень дорого, поэтому я решил поработать год и вернуться в RISD следующей осенью. Я устроился в компанию под названием Interleaf, которая делала программы для создания документов. В смысле, как Microsoft Word? Вот именно. Так я узнал, что низкобюджетное ПО со временем пожирает высокобюджетное. Но Interleaf тогда оставалось жить еще несколько лет. [5]
В Interleaf пошли на весьма смелый шаг. Вдохновившись Emacs, они добавили скриптовый язык и даже сделали его диалектом Lisp. Теперь им требовался Lisp-хакер, чтобы писать на нем вещи. Это было ближе всего к нормальной работе из всего, что у меня когда-либо было, и я пользуясь случаем прошу прощения у своего начальника и коллег, потому что сотрудником я был плохим. Их Lisp был тончайшим слоем глазури на гигантском торте из C, а поскольку C я не знал и учить не хотел, то большую часть программного обеспечения так и не понял. К тому же я был ужасно недисциплинирован. Это было время, когда работа программистом означала ежедневное присутствие в офисе в определенные часы. Мне это казалось неестественным, и в этом вопросе остальной мир сейчас склоняется к моей точке зрения, но тогда это порождало массу трений. Ближе к концу года я проводил большую часть времени, тайком работая над On Lisp, контракт на публикацию которой к тому моменту уже подписал.
Хорошей стороной было то, что мне платили огромные деньги, особенно по меркам студента-художника. Во Флоренции после уплаты моей доли за аренду мой бюджет на все прочее составлял 7 долларов в день. Теперь я получал более чем вчетверо больше каждый час, даже когда просто отсиживал на совещаниях. Живя экономно, я не только сумел накопить достаточно, чтобы вернуться в RISD, но и выплатил студенческие кредиты за колледж.
В Interleaf я научился некоторым полезным вещам, хотя в основном тому, чего делать не следует. Я усвоил, что технологическими компаниями лучше руководить создателям продукта, а не продавцам (хотя продажи — это настоящее мастерство, и те, кто в них хорош, хороши по-настоящему), что правка кода слишком большим числом людей приводит к багам, что дешевый офис — сомнительная экономия, если он угнетает, что запланированные совещания уступают разговорам в коридоре, что крупные бюрократические клиенты — опасный источник денег, и что обычные рабочие часы мало пересекаются с оптимальным временем для хакерства, как и традиционные офисы — с оптимальным местом для него.
Но самое главное, что я понял и что использовал как в Viaweb, так и в Y Combinator: нижний сегмент пожирает верхний. Выгодно быть решением «начального уровня», пусть даже это менее престижно, потому что если им не станете вы, им станет кто-то другой и прижмет вас к потолку. А это, в свою очередь, означает, что престиж — тревожный сигнал.
Уходя следующей осенью обратно в RISD, я договорился об удаленной работе на фрилансе для отдела, выполнявшего проекты под заказчиков, и этим жил следующие несколько лет. Когда позже я заглянул к ним по поводу очередного проекта, кто-то рассказал мне о новой штуке под названием HTML, которая, по его описанию, была производной от SGML. Энтузиасты языков разметки были в Interleaf профессиональной напастью, и я пропустил это мимо ушей, но позже эта штука под названием HTML заняла огромную часть моей жизни.
Осенью 1992 года я переехал обратно в Провиденс, чтобы продолжить учебу в RISD. Базовый курс был просто введением, а Accademia оказалась (весьма цивилизованным) фарсом. Теперь мне предстояло увидеть, какова настоящая художественная школа. Но увы, она куда больше походила на Accademia, чем нет. Лучше организованная, безусловно, и гораздо более дорогая, но теперь становилось ясно, что художественная школа относится к искусству совсем не так, как медицинская — к медицине. По крайней мере, на кафедре живописи. Кафедра текстиля, где училась моя соседка по комнате, казалась довольно строгой. Без сомнения, иллюстраторы и архитекторы тоже пахали. Но в живописи требования к академизму уже канули в Лету. От студентов-живописцев требовалось самовыражаться, что для наиболее искушенных из них означало попытки изобрести какой-нибудь характерный фирменный стиль.
Фирменный стиль — это визуальный эквивалент того, что в шоу-бизнесе называют «фишкой»: нечто такое, что мгновенно идентифицирует работу как вашу и ничью больше. Например, когда вы видите картину, похожую на определенный тип комиксов, вы знаете, что это Рой Лихтенштейн. Так что если вы видите огромное полотно такого рода на стене в квартире управляющего хедж-фондом, вы знаете, что он заплатил за нее миллионы долларов. Не всегда именно поэтому художники вырабатывают фирменный стиль, но обычно именно поэтому покупатели платят за такие работы большие деньги. [6]
Искренних студентов тоже хватало: ребята, которые «умели рисовать» в школе и теперь пришли в лучшую, как считалось, художественную школу страны, чтобы научиться рисовать еще лучше. То, с чем они столкнулись в RISD, вызывало у них растерянность и уныние, но они продолжали трудиться, потому что живопись была их призванием. Я не принадлежал к числу ребят, умевших рисовать в школе, но в RISD я определенно чувствовал себя ближе к их племени, чем к племени искателей фирменного стиля.
Курс по цвету в RISD дал мне много, но в остальном я, по сути, учился писать картины самостоятельно, а это я мог делать и бесплатно. Поэтому в 1993 году я бросил учебу. Какое-то время я слонялся по Провиденсу, а затем моя университетская подруга Нэнси Пармет оказала мне огромную услугу. В доме ее матери в Нью-Йорке освобождалась квартира с фиксированной арендной платой. Хочу ли я ее снять? Стоила она не намного дороже моего тогдашнего жилья, а Нью-Йорк считался местом, где собираются художники. Так что да, конечно, я хотел! [7]
Комиксы про Астерикса начинаются с приближения крошечного уголка римской Галлии, который, как выясняется, неподвластен римлянам. Нечто подобное можно проделать и на карте Нью-Йорка: если приблизить Верхний Ист-Сайд, там найдется крошечный уголок, который вовсе не богат, по крайней мере не был таковым в 1993 году. Он называется Йорквилл, и именно он стал моим новым домом. Теперь я был нью-йоркским художником — в сугубо буквальном смысле: писал картины и жил в Нью-Йорке.
Меня беспокоил вопрос денег, потому что я чувствовал: дела у Interleaf идут на спад. Работа фрилансером по программированию на Lisp встречалась крайне редко, а писать на другом языке мне не хотелось — в те дни это означало бы в лучшем случае C++. Поэтому с моим безошибочным чутьем на финансовые возможности я решил написать еще одну книгу о Lisp. Это должна была быть популярная книга, из тех, что можно использовать как учебник. Я представлял себе, как скромно живу на роялти и посвящаю все свое время живописи. (Картина на обложке этой книги, ANSI Common Lisp, как раз написана мной примерно в то время.)
Лучшим в Нью-Йорке для меня было присутствие Идель и Джулиана Вебер. Идель Вебер была художницей, одной из ранних представительниц фотореализма, и я ходил на ее курс живописи в Гарварде. Я никогда не встречал преподавателя, которого студенты любили бы больше. Множество бывших учеников поддерживали с ней связь, в том числе и я. Переехав в Нью-Йорк, я стал ее фактическим помощником в мастерской.
Она любила писать на больших квадратных холстах, от 4 до 5 футов по стороне. Однажды в конце 1994 года, когда я натягивал одного из этих монстров, по радио передавали сюжет об известном управляющем фондом. Он был не намного старше меня и сказочно богат. Мне вдруг пришла в голову мысль: а почему бы мне не разбогатеть? Тогда я смогу заниматься чем угодно.
Тем временем я все чаще слышал об этой новой штуке под названием World Wide Web. Роберт Моррис показал мне ее, когда я приехал к нему в Кембридж, где он тогда учился в аспирантуре Гарварда. Мне показалось, что у веба большое будущее. Я видел, что графические интерфейсы сделали для популярности микрокомпьютеров. Казалось, веб сделает то же самое для интернета.
Если я хотел разбогатеть, это был следующий поезд, отходивший от станции. В этой части я оказался прав. В чем я ошибся, так это в идее. Я решил, что нам стоит создать компанию, которая выведет художественные галереи в онлайн. По совести говоря, перечитав столько заявок в Y Combinator, я не могу утверждать, что это была худшая стартап-идея в истории, но она была близка к этому. Галереи не хотели в онлайн — и до сих пор не хотят, если говорить о статусных. Они продают не так. Я написал программу для генерации веб-сайтов для галерей, а Роберт — код для изменения размера изображений и настройки http-сервера для раздачи страниц. Затем мы попытались привлечь галереи. Сказать, что продажи шли трудно, было бы преуменьшением. Нам было трудно отдать это даже даром. Несколько галерей разрешили нам сделать для них сайты бесплатно, но ни одна не заплатила.
Затем начали появляться первые интернет-магазины, и я понял, что за исключением кнопок заказа они ничем не отличались от тех сайтов, которые мы генерировали для галерей. Эта внушительно звучащая штука под названием «интернет-витрина» была тем, что мы уже умели делать.
И вот летом 1995 года, сдав в издательство оригинал-макет ANSI Common Lisp, мы принялись за написание софта для создания интернет-магазинов. Сначала предполагалось, что это будет обычное десктопное приложение, что в то время означало приложение для Windows. Это была тревожная перспектива, поскольку никто из нас не умел писать софт для Windows и не хотел учиться. Мы жили в мире Unix. Но мы решили, что хотя бы попробуем написать прототип конструктора магазинов на Unix. Роберт написал корзину покупок, а я — новый генератор сайтов для магазинов, разумеется, на Lisp.
Мы работали в кембриджской квартире Роберта. Его сосед часто подолгу отсутствовал, и в это время я спал в его комнате. По какой-то причине там не было ни каркаса кровати, ни простыней — просто матрас на полу. Однажды утром, лежа на этом матрасе, я придумал идею, от которой сел прямо, вытянувшись буквой «Г». Что, если запускать программу на сервере, а пользователям дать возможность управлять ею, кликая по ссылкам? Тогда нам вообще не придется ничего писать под компьютеры пользователей. Мы могли бы генерировать сайты на том же сервере, с которого их раздавали. Пользователям не понадобилось бы ничего, кроме браузера.
Такого рода софт, известный сейчас как веб-приложения, сегодня повсеместен, но в то время не было даже уверенности, что это технически возможно. Чтобы выяснить это, мы решили попробовать сделать версию нашего конструктора магазинов, которой можно было управлять через браузер. Через пару дней, 12 августа, у нас появился работающий вариант. Пользовательский интерфейс был ужасен, но это доказывало, что можно построить целый магазин через браузер — без клиентского ПО и без необходимости вводить команды в терминале на сервере.
Теперь мы почувствовали, что нащупали нечто действительно важное. Я воочию представлял, как целое новое поколение программ будет работать именно так. Не нужны будут ни версии, ни портирование, ни прочая ерунда. В Interleaf был целый отдел под названием Release Engineering, который, казалось, превосходил по размеру команду, фактически писавшую код. Теперь же можно было просто обновлять программу прямо на сервере.
Мы основали новую компанию и назвали ее Viaweb — из-за того, что наш софт работал через веб (via the web), — и получили 10 000 долларов посевных инвестиций от мужа Идель, Джулиана. В обмен на это, а также на оформление первых юридических документов и бизнес-консультации, мы отдали ему 10% компании. Десять лет спустя эта сделка стала образцом для модели Y Combinator. Мы знали, что основателям нужно нечто подобное, потому что сами в этом нуждались.
На том этапе мой чистый капитал был отрицательным: сумма в тысячу долларов или около того на банковском счете с лихвой перекрывалась тем, что я задолжал государству по налогам. (Откладывал ли я прилежно нужную долю денег, заработанных на консалтинге для Interleaf? Нет, не откладывал.) Так что, хотя у Роберта была аспирантская стипендия, мне эти посевные деньги были нужны просто для того, чтобы было на что жить.
Изначально мы надеялись запуститься в сентябре, но по мере работы над программой наши аппетиты росли. В итоге нам удалось создать WYSIWYG-конструктор сайтов — в том смысле, что пока вы создавали страницы, они выглядели в точности как статические, которые генерировались позже, за тем исключением, что вместо статических страниц ссылки вели на замыкания, хранившиеся в хеш-таблице на сервере.
То, что я изучал искусство, очень помогло: главная задача конструктора интернет-магазинов — придать пользователям солидный вид, а ключ к солидности — высокий уровень исполнения. Если правильно подобрать верстку страниц, шрифты и цвета, можно сделать так, что парень, торгующий из своей спальни, будет выглядеть респектабельнее крупной компании.
(Если вам любопытно, почему мой сайт выглядит так старомодно, причина в том, что он до сих пор сделан с помощью этой программы. Сегодня он может казаться топорным, но в 1996 году это был последний писк моды.)
В сентябре Роберт взбунтовался. «Мы работаем над этим уже месяц, — сказал он, — а конца и края не видно». Оглядываясь назад, это забавно, ведь он продолжит работать над ним еще почти три года. Но я рассудил, что было бы благоразумно нанять еще программистов, и спросил Роберта, кто еще в аспирантуре действительно хорош. Он порекомендовал Тревора Блэквелла, что поначалу меня удивило, так как на тот момент Тревор был известен мне главным образом своей идеей свести все в своей жизни к стопке каталожных карточек, которую он носил с собой. Но Rtm, как обычно, оказался прав. Тревор оказался пугающе эффективным хакером.
Работать с Робертом и Тревором было сплошным удовольствием. Это два самых независимо мыслящих человека из всех, кого я знаю, причем совершенно по-разному. Если бы можно было заглянуть в мозг Rtm, он выглядел бы как новоанглийская пуританская церковь, а если в мозг Тревора — как самые дикие излишества австрийского рококо.
Мы открылись для клиентов с 6 магазинами в январе 1996 года. То, что мы подождали пару месяцев, было только к лучшему: хотя мы боялись, что опоздали, на самом деле мы вышли почти смертельно рано. В прессе тогда много говорили об электронной коммерции, но мало кому интернет-магазины были нужны на самом деле. [8]
Программа состояла из трех основных частей: редактора, с помощью которого люди создавали сайты и который написал я; корзины заказов, написанной Робертом; и менеджера, отслеживавшего заказы и статистику, который написал Тревор. Для своего времени наш редактор был одним из лучших универсальных конструкторов сайтов. Я держал код лаконичным, и мне не требовалось интегрировать его ни с чем другим, кроме кода Роберта и Тревора, так что работать над ним было очень увлекательно. Если бы мне нужно было только разрабатывать этот софт, следующие три года стали бы самыми легкими в моей жизни. К сожалению, мне приходилось делать намного больше — и все это было тем, в чем я разбирался хуже, чем в программировании; поэтому следующие три года стали, напротив, самыми полными стресса.
Во второй половине 90-х появилось множество стартапов, создававших софт для электронной коммерции. Мы твердо решили стать Microsoft Word, а не Interleaf. А значит — быть простыми в использовании и недорогими. Нам повезло, что мы были бедны: из-за этого мы установили на Viaweb цены еще ниже, чем сами осознавали. Мы брали 100 долларов в месяц за маленький магазин и 300 долларов в месяц за большой. Эта низкая цена была мощной приманкой и постоянной занозой для конкурентов, но установили мы ее так низко вовсе не из-за какой-то гениальной проницательности. Мы понятия не имели, сколько компании платят за подобные вещи. 300 долларов в месяц казались нам кучей денег.
Подобным случайным образом мы сделали правильно очень многие вещи. Например, мы делали то, что сейчас называют «делать вещи, которые не масштабируются», хотя в то время мы описали бы это как «быть настолько жалкими, чтобы идти на самые отчаянные меры ради привлечения пользователей». Самой частой из них было создание магазинов за них. Это казалось особенно унизительным, ведь весь смысл нашей программы заключался в том, чтобы люди могли создавать свои магазины сами. Но мы были готовы на все ради пользователей.
Мы узнали о розничной торговле намного больше, чем хотели бы знать. Например, то, что если можно разместить только маленькую картинку мужской рубашки (а по нынешним меркам все изображения тогда были маленькими), то лучше показать воротник крупным планом, чем рубашку целиком. Я помню этот урок потому, что из-за него мне пришлось заново сканировать около 30 фотографий мужских рубашек. А ведь первая серия сканов получилась такой красивой.
Хотя интуитивно это казалось неправильным, это было именно то, что нужно. Создание магазинов для пользователей научило нас розничной торговле и помогло понять, каково пользоваться нашей программой. Поначалу «бизнес» вызывал у меня и недоумение, и отторжение; мне казалось, что нам нужен «человек из бизнеса», чтобы руководить этим процессом, но как только у нас появились пользователи, я обратился в эту веру — точно так же, как обратился в отцовство, когда у меня появились дети. Чего бы ни захотели пользователи, я был полностью в их распоряжении. Возможно, когда-нибудь пользователей станет так много, что я не смогу сканировать для них картинки, но пока ничего важнее этого не было.
Другая вещь, которую я не понимал в то время: темп роста — это главный критерий для стартапа. Наш темп роста был отличным. В конце 1996 года у нас было около 70 магазинов, а в конце 1997-го — около 500. Я ошибочно полагал, что имеет значение абсолютное количество пользователей. И это действительно важно в том смысле, что от этого зависит ваш доход, и если денег не хватает, вы можете прогореть. Но в долгосрочной перспективе темп роста сам позаботится об абсолютных цифрах. Если бы мы были стартапом, который я консультировал в Y Combinator, я бы сказал: «Перестаньте так нервничать, у вас все идет отлично. Вы растете в 7 раз за год. Просто не нанимайте слишком много людей, скоро вы выйдете на прибыльность и сами станете хозяевами своей судьбы».
Увы, я нанял кучу народу — отчасти потому, что этого хотели наши инвесторы, отчасти потому, что так поступали все стартапы во времена интернет-пузыря. Компания всего с горсткой сотрудников выглядела бы непрофессионально. В итоге мы вышли на безубыточность лишь примерно тогда, когда Yahoo купила нас летом 1998 года. А это, в свою очередь, означало, что мы находились в полной зависимости от инвесторов на протяжении всей жизни компании. И поскольку и мы, и наши инвесторы были новичками в стартапах, результат оказался хаотичным даже по стартапным меркам.
Когда Yahoo купила нас, это было колоссальным облегчением. В теории наши акции Viaweb были ценными. Это была доля в прибыльном и быстрорастущем бизнесе. Но для меня они не ощущались ценными: я понятия не имел, как оценивать бизнес, зато слишком остро помнил ситуации на волосок от гибели, случавшиеся с нами каждые несколько месяцев. Да и свой аспирантский образ жизни я с момента основания компании толком не менял. Поэтому продажа Yahoo ощущалась как прыжок из грязи в князи. Поскольку мы переезжали в Калифорнию, я купил машину — желтый VW GTI 1998 года. Помню мысль о том, что одни только ее кожаные сиденья были с отрывом самой роскошной вещью из всего, чем я владел.
Следующий год, с лета 1998 по лето 1999 года, стал, пожалуй, наименее продуктивным в моей жизни. Тогда я этого не осознавал, но я был совершенно истощен усилиями и стрессом управления Viaweb. Какое-то время после переезда в Калифорнию я пытался придерживаться своего обычного графика — программировать до трех ночи, но усталость в сочетании с преждевременно состарившейся культурой Yahoo и мрачными рядами офисных закутков-кьюбиклов в Санта-Кларе постепенно тянули меня на дно. Спустя несколько месяцев работа там стала пугающе напоминать работу в Interleaf.
При покупке Yahoo выделила нам много опционов. В то время мне казалось, что Yahoo настолько переоценена, что они никогда не будут ничего стоить, но, к моему изумлению, за следующий год акции выросли в 5 раз. Я продержался до вестинга первой части опционов и летом 1999 года ушел. Я так давно ничего не писал красками, что наполовину забыл, зачем вообще все это затеял. Мой мозг в течение 4 лет был целиком забит программами и мужскими рубашками. Но ведь я сделал это, чтобы разбогатеть ради живописи, напомнил я себе, и теперь я богат — значит, пора идти писать картины.
Когда я объявил об уходе, мой начальник в Yahoo долго беседовал со мной о моих планах. Я во всех подробностях рассказывал ему, какие картины хочу писать. В тот момент меня тронуло, что он проявил ко мне такой человеческий интерес. Теперь-то я понимаю: он просто думал, что я вру. Мои опционы на тот момент стоили около 2 миллионов долларов в месяц. Если я оставлял такие деньги на столе, то только ради того, чтобы запустить новый стартап, а если так, то я мог увести с собой людей. Это был самый разгар интернет-пузыря, и Yahoo находилась в его эпицентре. Мой начальник в тот момент был миллиардером. Уйти тогда, чтобы основать новый стартап, должно было казаться ему безумно, но в то же время вполне правдоподобно амбициозным планом.
Но я действительно увольнялся, чтобы заняться живописью, и взялся за дело немедленно. Терять время было нельзя: я и так сжег 4 года на то, чтобы разбогатеть. Теперь, когда я разговариваю с основателями, которые уходят после продажи своих компаний, мой совет всегда один: возьмите отпуск. Именно это мне и следовало сделать — просто уехать куда-нибудь и месяц-два ничего не делать, но эта мысль мне даже в голову не пришла.
В общем, я попытался писать картины, но во мне просто не было ни энергии, ни амбиций. Частично проблема заключалась в том, что в Калифорнии я мало кого знал. Я усугубил это тем, что купил дом высоко в горах Санта-Круз — с прекрасным видом, но в глуши, за много миль от всего. Я продержался там еще несколько месяцев, а затем в отчаянии вернулся в Нью-Йорк, где (если вы не знаете о системе контроля арендной платы, вы удивитесь) за мной все еще числилась квартира, запечатанная, как гробница моей прошлой жизни. В Нью-Йорке по крайней мере была Идель, да и другие люди там тоже пытались писать картины, хотя я никого из них не знал.
Вернувшись в Нью-Йорк, я вернулся к своей прежней жизни, с той лишь разницей, что теперь я был богат. Это было так же странно, как и звучит. Я вернулся ко всем своим старым привычкам, только теперь передо мной открывались двери там, где их раньше не было. Теперь, когда я уставал ходить пешком, мне достаточно было поднять руку, и (если не было дождя) такси останавливалось, чтобы меня забрать. Теперь, проходя мимо очаровательных ресторанчиков, я мог зайти внутрь и заказать обед. Какое-то время это захватывало. С живописью дела пошли получше. Я экспериментировал с новым типом натюрморта: сначала писал картину по старинке, затем фотографировал ее и печатал в увеличенном виде на холсте, а потом использовал этот принт как подмалевок для второго натюрморта, написанного с той же натуры (которая, будем надеяться, еще не успела сгнить).
Тем временем я присматривал квартиру для покупки. Теперь я мог сам выбирать, в каком районе жить. «Где в Нью-Йорке свой Кембридж?» — спрашивал я себя и разных риелторов. Подкрепленный периодическими поездками в настоящий Кембридж, я постепенно осознал, что такого места нет. Хм.
Примерно в то же время, весной 2000 года, мне пришла в голову идея. Из нашего опыта с Viaweb было очевидно, что будущее — за веб-приложениями. Почему бы не создать веб-приложение для создания веб-приложений? Почему бы не позволить людям редактировать код на нашем сервере через браузер, а затем хостить получившиеся приложения для них? [9] На серверах можно было запускать всевозможные сервисы, к которым эти приложения могли обращаться простым вызовом API: совершение и прием телефонных звонков, обработка изображений, прием платежей по банковским картам и т. д.
Эта идея так меня захватила, что я ни о чем другом не мог думать. Казалось очевидным, что за этим будущее. Мне не особо хотелось создавать еще одну компанию, но было ясно, что эту идею придется воплотить именно в виде компании, поэтому я решил переехать в Кембридж и начать. Я надеялся заманить Роберта работать надо мной над этим проектом, но тут возникла заминка. Роберт теперь был постдоком в MIT, и хотя в прошлый раз, когда я втянул его в одну из своих авантюр, он заработал кучу денег, это также отняло колоссальное количество времени. Так что, хотя он и согласился, что идея звучит многообещающе, работать над ней он наотрез отказался.
Хм. Что ж, тогда я сделаю все сам. Я нанял Дэна Гиффина, работавшего в Viaweb, и двух студентов, искавших подработку на лето, и мы принялись за работу над созданием софта, который, как ясно теперь, тянет примерно на двадцать компаний и несколько проектов с открытым исходным кодом. Языком для описания приложений, естественно, должен был стать диалект Lisp. Но я не был настолько наивен, чтобы открыто навязывать Lisp широкой аудитории; мы собирались скрыть скобки, как это сделали в Dylan.
К тому времени для таких компаний, как Viaweb, появилось название: «провайдер прикладных услуг» (application service provider), или ASP. Название просуществовало недолго, уступив место «программному обеспечению как услуге» (SaaS), но в тот период оно было в ходу достаточно, чтобы я назвал новую компанию в его честь: ее решено было назвать Aspra.
Я начал работать над конструктором приложений, Дэн занимался сетевой инфраструктурой, а двое студентов взялись за первые два сервиса (обработка изображений и телефонные звонки). Но где-то в середине лета я понял, что на самом деле мне совершенно не хочется руководить компанией — особенно большой, какой этой, судя по всему, предстояло стать. Viaweb я запустил только потому, что мне нужны были деньги. Теперь, когда в деньгах я больше не нуждался, зачем я это делал? Если этот замысел непременно требует создания компании, к черту замысел. Я сделаю урезанную версию, которую можно реализовать как проект с открытым исходным кодом.
К моему великому удивлению, время, потраченное на эту затею, в итоге не пропало даром. После запуска Y Combinator я часто сталкивался со стартапами, работавшими над элементами этой новой архитектуры, и было очень полезно, что я провел столько времени, размышляя о ней и даже пытаясь написать часть кода.
Той урезанной частью, которую я собирался выпустить как опенсорсный проект, стал новый Lisp, скобки в котором мне теперь даже не нужно было прятать. Многие Lisp-хакеры мечтают создать собственный новый Lisp — отчасти потому, что одна из отличительных черт этого языка в наличии диалектов, а отчасти, думаю, потому, что в наших головах существует некая платоническая форма Lisp, до которой не дотягивает ни один из существующих диалектов. У меня она точно была. Так что в конце лета мы с Дэном переключились на работу над этим новым диалектом Lisp, который я назвал Arc, в купленном мной доме в Кембридже.
Следующей весной грянул гром. Меня пригласили выступить с докладом на конференции по Lisp, и я рассказал о том, как мы использовали Lisp в Viaweb. После этого я выложил PostScript-файл этого доклада в сеть, на сайт paulgraham.com, который создал много лет назад с помощью Viaweb, но так ни для чего и не использовал. За один день страница набрала 30 000 просмотров. Что вообще произошло? Рефереры показали, что кто-то опубликовал ссылку на Slashdot. [10]
Ого, подумал я, здесь есть аудитория. Если я что-то напишу и выложу в веб, прочитать это сможет любой. Сейчас это кажется очевидным, но тогда это поражало. В эпоху печати путь к читателям лежал через узкий канал, охраняемый свирепыми чудовищами, известными как редакторы. Единственным способом донести написанное до аудитории была публикация в виде книги, в газете или журнале. Теперь же любой человек мог опубликовать что угодно.
Принципиально такая возможность существовала с 1993 года, но мало кто это еще осознал. Большую часть этого времени я самым непосредственным образом участвовал в создании инфраструктуры веба и при этом сам был пишущим человеком, но мне потребовалось 8 лет, чтобы это понять. И даже после этого у меня ушло несколько лет на то, чтобы осознать все последствия. Это означало, что появится целое новое поколение эссе. [11]
В печатную эпоху канал для публикации эссе был исчезающе узким. За исключением горстки официально признанных мыслителей, посещавших правильные вечеринки в Нью-Йорке, публиковать эссе разрешалось только специалистам, писавшим на темы своей узкой специальности. Огромное количество эссе так никогда и не было написано, потому что их негде было опубликовать. Теперь это стало возможным, и я собирался их писать. [12]
Я занимался самыми разными вещами, но если в моей жизни и был поворотный момент, когда я понял, над чем мне стоит работать, то это случилось, когда я начал публиковать эссе в интернете. С тех пор я знал: чем бы еще я ни занимался, я всегда буду писать эссе.
Я понимал, что сетевые эссе поначалу будут маргинальным жанром. В обществе они будут восприниматься скорее как бред сумасшедших на сайтах GeoCities, чем как благородные и красиво сверстанные тексты со страниц The New Yorker. Но к этому моменту у меня было достаточно опыта, чтобы видеть в этом не повод для уныния, а добрый знак.
Одна из самых заметных закономерностей, которые я подметил в своей жизни: по крайней мере для меня отлично работало занятие вещами, которые не считались престижными. Натюрморт всегда был наименее престижной формой живописи. Viaweb и Y Combinator в момент запуска казались несерьезными затеями. На меня до сих пор смотрят со стеклянными глазами незнакомцы, когда спрашивают, что я пишу, а я объясняю, что это эссе, которое я собираюсь опубликовать у себя на сайте. Даже Lisp, хоть и престижен интеллектуально примерно так же, как латынь, столь же «модным» и выглядит.
Дело не в том, что непрестижные виды деятельности хороши сами по себе. Но когда вас тянет к какому-то делу вопреки его текущей непрестижности, это знак: во-первых, там есть что открыть по-настоящему, а во-вторых, ваши мотивы искренни. Нечистые мотивы — огромная опасность для честолюбивых людей. Если что и способно сбить вас с пути, так это желание произвести впечатление на окружающих. Поэтому, хотя работа над тем, что не считается престижным, не гарантирует, что вы на верном пути, она как минимум гарантирует, что вы не свернули на самую распространенную ложную дорожку.
В течение следующих нескольких лет я написал множество эссе на самые разные темы. Издательство O'Reilly выпустило их сборник в виде книги под названием Hackers & Painters («Хакеры и художники»), по названию одного из вошедших в нее эссе. Я также работал над спам-фильтрами и продолжал писать картины. По четвергам я устраивал ужины для компании друзей, что научило меня готовить на большие компании. А еще я купил другое здание в Кембридже — бывшую кондитерскую фабрику (а позже, поговаривали, порностудию), чтобы использовать его под офис.
Однажды вечером в октябре 2003 года у меня дома была большая вечеринка. Это была остроумная идея моей подруги Марии Дэниелс, одной из участниц наших четверговых ужинов. Трое разных хозяев должны были пригласить всех своих друзей на одну вечеринку. Таким образом, для каждого гостя две трети остальных гостей были людьми, с которыми он не был знаком, но которые ему наверняка понравились бы. Одной из гостей оказалась девушка, которую я не знал, но которая мне очень понравилась: ее звали Джессика Ливингстон. Через пару дней я пригласил ее на свидание.
Джессика руководила маркетингом в одном бостонском инвестиционном банке. В этом банке считали, что разбираются в стартапах, но в течение следующего года, по мере того как она знакомилась с моими друзьями из мира стартапов, она поражалась тому, насколько реальность отличалась от их представлений. И насколько яркими были их истории. Поэтому она решила собрать книгу интервью с основателями стартапов.
Когда у банка начались финансовые трудности и ей пришлось уволить половину своего отдела, она стала искать новую работу. В начале 2005 года она проходила собеседование на должность маркетолога в бостонской венчурной фирме. Они неделями не могли принять решение, и все это время я рассказывал ей обо всех вещах, которые следовало бы исправить в венчурном капитале. Им следовало делать больше мелких инвестиций вместо горстки гигантских, им следовало финансировать более молодых, более технических основателей вместо выпускников MBA, им следовало оставлять основателей на посту CEO и так далее.
Одним из моих приемов при написании эссе всегда были публичные выступления. Перспектива выйти перед группой людей и рассказать им что-то, что не будет пустой тратой их времени, отлично подстегивает воображение. Когда Harvard Computer Society, студенческий компьютерный клуб, пригласил меня выступить, я решил, что расскажу им о том, как запустить стартап. Возможно, им удастся избежать худших ошибок из тех, что наделали мы.
Итак, я прочитал эту лекцию, по ходу которой сказал им, что лучшим источником посевного финансирования являются успешные основатели стартапов, потому что они могут быть еще и источником советов. После этих слов показалось, что все они с выжиданием уставились на меня. В ужасе от мысли, что мой почтовый ящик окажется завален бизнес-планами (если бы я только знал), я выпалил: «Но только не я!» — и продолжил лекцию. Но после нее мне пришло в голову, что мне действительно пора перестать откладывать ангельские инвестиции. Я собирался заняться этим с тех пор, как нас купила Yahoo, и вот прошло уже 7 лет, а я так и не сделал ни одной ангельской инвестиции.
Тем временем мы с Робертом и Тревором обсуждали проекты, над которыми могли бы поработать вместе. Я скучал по совместной работе с ними, и казалось, что должно же быть что-то, в чем мы могли бы посотрудничать.
Когда мы с Джессикой возвращались домой с ужина 11 марта, на углу Гарден-стрит и Уокер-стрит эти три нити сошлись воедино. К черту венчурных капиталистов, которые так долго тянут с решением. Мы откроем собственную инвестиционную фирму и на деле реализуем идеи, о которых говорили. Я дам денег, Джессика сможет уволиться со своей работы и заняться этим, а Роберта и Тревора мы позовем партнерами. [13]
В очередной раз неосведомленность сыграла нам на руку. Мы понятия не имели, как быть бизнес-ангелами, а в Бостоне в 2005 году не было своих Рstatic Рона Конвеев, у которых можно было бы поучиться. Поэтому мы просто делали то, что казалось очевидным, и некоторые из наших решений оказались новаторскими.
У Y Combinator есть несколько составляющих, и мы поняли их далеко не сразу. Первое, до чего мы додумались, — это стать ангельской фирмой. В те времена эти два слова вообще не сочетались. Существовали венчурные фирмы — организованные компании с сотрудниками, чьей работой было инвестировать, но они делали только крупные миллионные инвестиции. И были ангелы, которые вкладывали меньшие суммы, но это были частные лица, обычно занятые другими делами и инвестировавшие между делом. И ни те, ни другие недостаточно помогали основателям в самом начале. Мы знали, насколько беспомощны основатели в некоторых вопросах, потому что помнили собственную беспомощность. Например, одна из вещей, которую сделал для нас Джулиан и которая казалась нам настоящей магией, — это оформление компании. Мы без проблем писали довольно сложный софт, но сама процедура регистрации, устав, акции и все такое прочее — как вообще люди это делают? Наш план заключался не только в том, чтобы давать посевные инвестиции, но и в том, чтобы делать для стартапов все то, что Джулиан сделал для нас.
YC не создавался как фонд. Расходы на его содержание были настолько малы, что мы финансировали его из собственных средств. Девяносто девять процентов читателей пропустили это мимо ушей, но профессиональные инвесторы сейчас думают: «Ничего себе, то есть они забрали всю прибыль себе». Но опять же, это произошло не благодаря какому-то особому нашему прозрению. Мы просто не знали, как устроены венчурные фонды. Нам даже в голову не приходило попытаться привлечь фонд, а если бы и пришло, мы бы не знали, с чего начать. [14]
Самая отличительная черта YC — это модель наборов (батчей): финансировать кучу стартапов одновременно, дважды в год, а затем три месяца плотно и интенсивно помогать им. Эту часть мы открыли случайно — и не просто неявно, а напрямую из-за нашего полного незнания инвестиционной сферы. Нам нужно было набраться опыта инвесторов. И что могло быть лучше, подумали мы, чем профинансировать целую кучу стартапов разом? Мы знали, что студенты летом подрабатывают во всяких технологических компаниях. Почему бы не устроить летнюю программу, где вместо этого они создавали бы стартапы? Мы бы не чувствовали себя виноватыми за то, что в каком-то смысле были ненастоящими инвесторами, ведь они точно так же были бы ненастоящими фаундерами. Так что, хотя мы вряд ли заработали бы на этом много денег, мы хотя бы потренировались бы быть инвесторами на них, а они, в свою очередь, провели бы лето, вероятно, интереснее, чем работая в Microsoft.
Штаб-квартирой стало принадлежавшее мне здание в Кембридже. Мы собирались там ужинать раз в неделю — по вторникам, поскольку по четвергам я уже готовил для участников четверговых ужинов, — а после ужина приглашать экспертов по стартапам для выступлений.
Мы знали, что студенты как раз в это время принимают решения о летней практике, поэтому буквально за несколько дней состряпали нечто под названием Summer Founders Program, и я опубликовал объявление на своем сайте, приглашая студентов подавать заявки. Я и представить себе не мог, что написание эссе окажется способом привлечения сделок («deal flow», как выражаются инвесторы), но это оказался идеальный источник. [15] Мы получили 225 заявок на Summer Founders Program и с удивлением обнаружили, что многие из них поступили от людей, которые уже выпустились или заканчивали университет этой весной. Уже тогда эта затея с SFP стала казаться серьезнее, чем мы задумывали.
Мы пригласили около 20 команд из 225 на очные собеседования, и из них выбрали 8 для финансирования. Это была впечатляющая компания. В тот первый набор вошли reddit, Джастин Кан и Эммет Шир, которые позже создали Twitch, Аарон Шварц, который к тому времени уже участвовал в разработке спецификации RSS, а через несколько лет стал мучеником за свободный доступ к информации, и Сэм Альтман, который позже станет вторым президентом YC. Не думаю, что такой сильный первый батч был чистой случайностью. Нужно было иметь изрядную смелость, чтобы подписаться на такую странную штуку, как Summer Founders Program, вместо стажировки в приличном месте вроде Microsoft или Goldman Sachs.
Условия сделки для стартапов базировались на смеси условий нашей сделки с Джулианом ($10k за 10%) и того, сколько, по словам Роберта, получали аспиранты MIT за лето ($6k). Мы инвестировали $6k на одного основателя — то есть в типичном случае с двумя основателями это было $12k — в обмен на 6%. Это должно было быть справедливо, ведь условия были вдвое выгоднее тех, на которые согласились мы сами. Кроме того, тем первым летом, которое выдалось очень жарким, Джессика бесплатно развозила основателям кондиционеры. [16]
Довольно быстро я понял, что мы нащупали способ масштабировать финансирование стартапов. Финансирование стартапов наборами было удобнее для нас, поскольку позволяло делать многие вещи сразу для большого количества проектов, но быть частью набора оказалось лучше и для самих стартапов. Это решало одну из самых больших проблем основателей — изолированность. Теперь у вас появились не просто коллеги, а коллеги, которые понимали ваши проблемы и могли рассказать, как они решают свои.
По мере роста YC мы начали замечать и другие преимущества масштаба. Выпускники превратились в сплоченное сообщество, стремящееся помогать друг другу и особенно текущему набору, отлично помня себя на их месте. Мы также заметили, что стартапы становились клиентами друг друга. Раньше мы в шутку говорили о «ВВП YC», но с ростом компании это становилось все менее и менее похожим на шутку. Сейчас многие стартапы получают свой начальный пул клиентов практически целиком из числа однокашников по набору.
Изначально я не планировал делать YC своей основной работой на полный день. Я собирался заниматься тремя вещами: программировать, писать эссе и работать над YC. Но по мере того как YC рос, а мой азарт усиливался, он стал забирать значительно больше трети моего внимания. Тем не менее, первые несколько лет мне все еще удавалось заниматься и другими вещами.
Летом 2006 года мы с Робертом начали работу над новой версией Arc. Она была довольно быстрой, так как компилировалась в Scheme. Чтобы протестировать этот новый Arc, я написал на нем Hacker News. Первоначально сайт задумывался как агрегатор новостей для основателей стартапов и назывался Startup News, но через несколько месяцев мне надоело читать исключительно про стартапы. К тому же нашей целевой аудиторией были не действующие основатели. Это были будущие основатели. Поэтому я изменил название на Hacker News, а тематику расширил до всего, что способно разжечь интеллектуальное любопытство.
HN, несомненно, пошел на пользу YC, но он же стал для меня главным источником стресса с огромным отрывом. Если бы мне нужно было только отбирать основателей и помогать им, жизнь была бы такой простой. А это наводит на мысль, что HN был ошибкой. Разумеется, главный источник стресса на работе должен хотя бы иметь прямое отношение к сути этой работы. Я же походил на бегуна, который страдает на марафоне не от тяжести дистанции, а от мозоли из-за неудобной обуви. Когда во время работы YC возникала какая-то срочная проблема, с вероятностью примерно в 60% она была связана с HN, и лишь с вероятностью в 40% — со всем остальным вместе взятым. [17]
Помимо HN, я написал весь внутренний софт YC на Arc. Но хотя я продолжал много писать на Arc, я постепенно перестал работать над Arc — отчасти потому, что не хватало времени, а отчасти потому, что ковыряться в языке стало куда менее заманчиво теперь, когда от него зависела вся наша инфраструктура. Так мои три проекта сократились до двух: написание эссе и работа над YC.
YC отличался от любой другой работы, которой я когда-либо занимался. Вместо того чтобы самому решать, над чем работать, проблемы приходили ко мне сами. Каждые полгода появлялся новый набор стартапов, и их проблемы, какими бы они ни были, становились нашими проблемами. Это была чрезвычайно увлекательная работа, поскольку проблемы отличались разнообразием, а сильные основатели действовали крайне эффективно. Если бы вы хотели узнать о стартапах как можно больше за кратчайший срок, лучшего способа было не придумать.
Были и вещи, которые мне не нравились. Споры между сооснователями, попытки раскусить, когда нам врут, разборки с людьми, которые плохо обходились со стартапами, и так далее. Но я выкладывался даже в неприятных вещах. Меня преследовали слова, которые Кевин Хейл однажды сказал о компаниях: «Никто не работает усерднее босса». Он имел в виду это и как факт, и как предписание, и именно вторая часть меня пугала. Я хотел, чтобы YC был хорош, и если интенсивность моей работы задавала верхнюю планку для всех остальных, мне следовало работать чертовски усердно.
Однажды в 2010 году, приехав в Калифорнию на собеседования, Роберт Моррис сделал поразительную вещь: дал мне непрошеный совет. На моей памяти такое случалось лишь однажды. Как-то в Viaweb, когда я скрючился пополам из-за камня в почках, он предположил, что было бы неплохо отвезти меня в больницу. Вот что требовалось, чтобы Rtm дал непрошеный совет. Поэтому я отчетливо помню его точные слова. «Знаешь, — сказал он, — тебе стоит позаботиться о том, чтобы Y Combinator не стал последней классной вещью, которую ты сделаешь».
В тот момент я не понял, о чем он, но постепенно до меня дошло: он говорил, что мне пора уходить. Совет казался странным, ведь у YC все шло замечательно. Но если и было на свете что-то более редкое, чем советы от Rtm, так это неправота Rtm. И я задумался. Было правдой, что при текущей траектории YC станет моим последним делом, ведь он поглощал все больше моего внимания. Он уже проглотил Arc и теперь доедал мои эссе. Либо YC был делом всей моей жизни, либо мне рано или поздно придется уйти. Делом всей жизни он не был, а значит, уйти придется.
Летом 2012 года у моей мамы случился инсульт, причиной которого, как выяснилось, стал оторвавшийся тромб, вызванный раком толстой кишки. Инсульт лишил ее чувства равновесия, ее поместили в дом престарелых, но она отчаянно хотела выбраться оттуда и вернуться домой, и мы с сестрой твердо решили помочь ей в этом. Я регулярно летал к ней в Орегон, и во время этих перелетов у меня было много времени подумать. На одном из рейсов я понял, что готов передать YC кому-то другому.
Я спросил Джессику, не хочет ли она стать президентом, но она отказалась, поэтому мы решили попытаться привлечь Сэма Альтмана. Мы поговорили с Робертом и Тревором и договорились о полной смене караула. До этого момента YC контролировался тем первоначальным LLC, которое мы основали вчетвером. Но мы хотели, чтобы YC просуществовал долго, а для этого он не должен был оставаться под контролем основателей. Поэтому, если Сэм согласится, мы позволим ему реорганизовать YC. Мы с Робертом отойдем от дел, а Джессика и Тревор станут обычными партнерами.
Когда мы спросили Сэма, не хочет ли он стать президентом YC, поначалу он отказался. Он хотел запустить стартап по созданию ядерных реакторов. Но я продолжал настаивать, и в октябре 2013 года он наконец согласился. Мы решили, что он примет руководство начиная с зимнего набора 2014 года. До конца 2013 года я все больше перекладывал управление YC на Сэма — отчасти для того, чтобы он вошел в курс дела, отчасти потому, что все мое внимание было приковано к маме, у которой случился рецидив рака.
Она умерла 15 января 2014 года. Мы знали, что это произойдет, но пережить это все равно было тяжело.
Я продолжал работать в YC до марта, чтобы помочь довести этот батч стартапов до Demo Day, а затем практически полностью отошел от дел. (Я до сих пор общаюсь с выпускниками и с новыми стартапами, занимающимися интересными мне вещами, но это отнимает всего пару часов в неделю.)
Чем заняться дальше? В совете Rtm об этом ничего не говорилось. Мне хотелось заняться чем-то совершенно иным, поэтому я решил заняться живописью. Я хотел проверить, насколько смогу продвинуться, если полностью сосредоточусь на этом. И на следующий же день после ухода из YC я начал рисовать. Я растерял форму, и потребовалось время, чтобы восстановить навыки, но это, по крайней мере, целиком захватывало. [18]
Почти весь остаток 2014 года я провел за мольбертом. Мне еще никогда не удавалось работать настолько не отвлекаясь, и я стал писать лучше, чем раньше. Не идеально, но лучше. А затем в ноябре, прямо посреди картины, у меня кончился запал. До этого момента мне всегда было любопытно увидеть, какой получится текущая работа, но внезапно ее завершение показалось тяжкой повинностью. Поэтому я бросил ее, вымыл кисти и с тех пор больше не писал картин. Во всяком случае, пока.
Понимаю, что это звучит довольно малодушно. Но внимание — это игра с нулевой суммой. Если у вас есть выбор, над чем работать, и вы выбираете проект, который не является для вас наилучшим (или хотя бы достаточно хорошим), вы крадете время у другого проекта, который таковым является. А в 50 лет тратить время впустую слишком накладно.
Я снова взялся за эссе и за следующие несколько месяцев написал целую пачку. Я даже написал пару текстов, которые не были связаны со стартапами. Затем в марте 2015 года я вернулся к Lisp.
Отличительная особенность Lisp в том, что его ядро представляет собой язык, определенный через написание интерпретатора на самом себе. Изначально он не задумывался как язык программирования в обычном смысле. Он разрабатывался как формальная модель вычислений, альтернатива машине Тьюринга. Если вы хотите написать интерпретатор языка на нем же самом, каков минимальный набор предопределенных операторов вам потребуется? Lisp, изобретенный, или, точнее, открытый Джоном Маккарти, является ответом на этот вопрос. [19]
Маккарти даже не подозревал, что этот Lisp можно использовать для программирования компьютеров, пока его аспирант Стив Рассел не предложил эту идею. Рассел перевел интерпретатор Маккарти на машинный язык IBM 704, и с этого момента Lisp стал еще и языком программирования в обычном смысле слова. Но его происхождение как модели вычислений придало ему мощь и элегантность, с которыми другие языки не могли сравниться. Именно это привлекло меня в студенческие годы, хотя в то время я и не понимал причины.
Lisp Маккарти 1960 года делал лишь одно — интерпретировал выражения Lisp. В нем отсутствовало многое из того, что хотелось бы видеть в полноценном языке программирования. Поэтому эти вещи пришлось добавлять, и когда их добавляли, их уже не определяли с использованием оригинального аксиоматического подхода Маккарти. В то время это было попросту невозможно. Маккарти тестировал свой интерпретатор, вручную моделируя выполнение программ. Но этот подход уже находился на грани возможностей человека — по сути, в нем была ошибка, которую Маккарти не заметил. Чтобы протестировать более сложный интерпретатор, его пришлось бы запускать на машине, а компьютеры того времени были недостаточно мощными.
Однако теперь они достаточно мощны. Теперь можно было бы продолжать использовать аксиоматический подход Маккарти вплоть до определения полноценного языка программирования. И пока каждое изменение, вносимое в Lisp Маккарти, оставалось преобразованием, сохраняющим свойство естественной открытости («discoveredness»), в теории можно было получить завершенный язык, обладающий этим качеством. Сделать это, конечно, сложнее, чем сказать, но если это теоретически возможно, почему бы не попробовать? И я решил взяться за дело. Это заняло 4 года — с 26 марта 2015 по 12 октября 2019 года. К счастью, у меня была четко поставленная цель, иначе выдерживать такой темп столь долго было бы тяжело.
Я написал этот новый Lisp, получивший название Bel, на нем же самом в среде Arc. Это может звучать противоречиво, но это лишь показывает, на какие ухищрения мне пришлось пойти, чтобы все заработало. С помощью дикой кучи хаков мне удалось соорудить нечто достаточно близкое к написанному на самом себе интерпретатору, способное реально запускаться. Не быстро, но достаточно быстро для тестирования.
Большую часть этого времени мне пришлось запретить себе писать эссе, иначе я бы никогда не закончил. В конце 2015 года я потратил 3 месяца на эссе, а когда вернулся к Bel, то с трудом разбирал собственный код. Не столько потому, что он был плохо написан, сколько из-за чрезвычайной запутанности самой задачи. Когда вы работаете над интерпретатором, написанным на самом себе, очень тяжело отслеживать происходящее на каждом из уровней, а ошибки к моменту их проявления оказываются практически зашифрованными.
Поэтому я решил: никаких эссе, пока Bel не будет готов. Но в процессе работы я почти никому не рассказывал о Bel. Так что со стороны годами могло казаться, будто я ничем не занят, хотя на самом деле я пахал упорнее, чем когда-либо в жизни. Порой, провозившись несколько часов с каким-нибудь чудовищным багом, я заглядывал в Twitter или HN и видел там чей-нибудь вопрос: «А Пол Грэм вообще еще пишет код?»
Работа над Bel была трудной, но приносила удовлетворение. Я работал над ним настолько плотно, что в любой момент удерживал в голове приличный кусок кода и мог дописывать его прямо в мыслях. Помню, как в один солнечный день 2015 года я повез мальчиков на побережье и, глядя, как они играют в приливных заводях, придумал решение какой-то проблемы с продолжениями (continuations). Казалось, что я живу абсолютно правильно. Я запомнил этот момент потому, что меня слегка смутила новизна этого чувства. К счастью, за следующие несколько лет таких моментов было больше.
Летом 2016 года мы переехали в Англию. Мы хотели, чтобы наши дети узнали, каково это — жить в другой стране, а поскольку я был британским гражданином по рождению, выбор казался очевидным. Мы планировали остаться всего на год, но нам так понравилось, что мы живем там до сих пор. Так что большая часть Bel была написана в Англии.
Осенью 2019 года Bel был наконец завершен. Как и оригинальный Lisp Маккарти, это скорее спецификация, чем реализация, хотя, как и в случае с Lisp Маккарти, эта спецификация выражена в виде кода.
Теперь, когда я снова мог писать эссе, я написал целую серию на накопившиеся темы. Я продолжал писать их на протяжении всего 2020 года, но попутно стал размышлять о том, чем еще мог бы заняться. Как мне выбирать следующее дело? И как я вообще выбирал, над чем работать в прошлом? Я написал эссе для самого себя, чтобы ответить на этот вопрос, и сам поразился тому, насколько длинным и путаным получился ответ. Раз это удивило меня, прожившего эту жизнь, я подумал, что это может быть интересно и другим людям, а для тех, у кого жизнь столь же хаотична, послужит поддержкой. Поэтому я написал более подробную версию для широкой публики, и вот ее последнее предложение.
Примечания
[1] Мой опыт перешагнул через одну ступень в эволюции компьютеров: машины с разделением времени и интерактивными ОС. Я перешел напрямую от пакетной обработки к микрокомпьютерам, отчего микрокомпьютеры казались еще более захватывающими.
[2] Итальянские слова для абстрактных понятий почти всегда можно предугадать по их английским аналогам (за исключением редких ловушек вроде polluzione). Различаются именно бытовые слова. Поэтому, если нанизать кучу абстрактных понятий на несколько простых глаголов, можно довольно далеко уехать даже со скромным итальянским.
[3] Я жил на площади Сан-Феличе, дом 4, поэтому мой путь до Академии пролегал прямо по главной артерии старой Флоренции: мимо Палаццо Питти, через мост, мимо Орсанмикеле, между Дуомо и Баптистерием, а затем вверх по Виа Риказоли до площади Сан-Марко. Я видел Флоренцию на уровне улиц в любых мыслимых состояниях — от пустых темных зимних вечеров до душных летних дней, когда улицы были забиты туристами.
[4] Конечно, при желании людей можно писать как натюрморты, если они не против. Такой портрет можно с полным правом назвать вершиной натюрмортной живописи, хотя долгое позирование неизбежно придает натурщикам измученное выражение лица.
[5] Interleaf была одной из множества компаний, где работали умные люди и создавали впечатляющие технологии, но которую тем не менее раздавил закон Мура. В 1990-х годах экспоненциальный рост мощности массовых (то есть Intel) процессоров бульдозером смел компании, производившие элитное специализированное аппаратное и программное обеспечение.
[6] Охотники за фирменным стилем в RISD не были сугубо меркантильными. В мире искусства деньги и крутизна неразрывно связаны. Все дорогое начинает восприниматься крутым, а все, что воспринимается крутым, вскоре становится столь же дорогим.
[7] Строго говоря, квартира была не с фиксированной арендной платой (rent-controlled), а со стабилизированной (rent-stabilized), но в таких тонкостях разбираются и придают им значение только ньюйоркцы. Суть в том, что она была действительно дешевой — меньше половины рыночной стоимости.
[8] Большинство программ можно запускать сразу по готовности. Но если программа представляет собой конструктор интернет-магазинов, а вы сами предоставляете под них хостинг, то при отсутствии пользователей этот факт будет бросаться в глаза до боли очевидно. Поэтому перед публичным запуском нам пришлось провести непубличный запуск — в смысле набрать первоначальных пользователей и убедиться, что их магазины выглядят прилично.
[9] В Viaweb у нас был редактор кода, чтобы пользователи могли настраивать собственные стили страниц. Они об этом не знали, но под капотом они редактировали выражения на Lisp. Но это не было редактором приложений, поскольку код исполнялся в момент генерации сайтов продавцов, а не когда покупатели заходили на них.
[10] Это был первый случай того, что теперь стало привычным опытом, как и то, что последовало дальше, когда я прочитал комментарии и обнаружил, что они полны разъярённых людей. Как я мог утверждать, что Lisp лучше других языков? Разве все они не полны по Тьюрингу? Люди, видящие отзывы на мои эссе, иногда говорят мне, как они мне сочувствуют, но я не преувеличиваю, когда отвечаю, что так было всегда, с самого начала. Это неизбежная часть дела. Эссе должно рассказывать читателям то, чего они ещё не знают, а некоторым людям не нравится, когда им сообщают такие вещи.
[11] В 90-е люди, конечно, выкладывали в интернет кучу всего, но выложить что-то в сеть — это не то же самое, что опубликовать это в сети. Публикация в сети означает, что вы относитесь к онлайн-версии как к основной (или по крайней мере одной из основных).
[12] Здесь есть общий урок, которому также учит наш опыт с Y Combinator: привычки продолжают сковывать вас ещё долго после того, как породившие их ограничения исчезли. Общепринятая венчурная практика когда-то, как и правила публикации эссе, основывалась на реальных ограничениях. Когда-то запуск стартапа стоил гораздо дороже, и они были пропорционально редки. Теперь они могли быть дешёвыми и массовыми, но привычки венчурных капиталистов всё ещё отражали старый мир, точно так же как привычки в написании эссе отражали ограничения эпохи печатных изданий.
А это, в свою очередь, означает, что независимо мыслящие люди (то есть менее подверженные влиянию привычек) будут иметь преимущество в областях, затронутых быстрыми переменами (где традиции с большей вероятностью устаревают).
Однако вот интересный момент: не всегда можно предсказать, какие именно сферы окажутся затронуты быстрыми переменами. Очевидно, что это произойдёт с программным обеспечением и венчурным капиталом, но кто бы мог подумать, что то же самое случится с написанием эссе?
[13] Y Combinator не было первоначальным названием. Сначала мы назывались Cambridge Seed. Но нам не хотелось регионального названия на случай, если кто-то скопирует нас в Кремниевой долине, поэтому мы переименовались в честь одного из самых крутых трюков в лямбда-исчислении — Y-комбинатора.
Я выбрал оранжевый цвет отчасти потому, что он самый тёплый, а отчасти потому, что ни один венчурный фонд его не использовал. В 2005 году все венчурные капиталисты использовали сдержанные цвета, такие как бордовый, тёмно-синий и цвет лесной зелени, поскольку они пытались понравиться институциональным инвесторам (LP), а не основателям. Сам логотип YC — это внутренняя шутка: логотипом Viaweb была белая буква V на красном круге, поэтому логотипом YC я сделал белую Y на оранжевом квадрате.
[14] YC действительно стал фондом на пару лет, начиная с 2009 года, потому что он разросся настолько, что я больше не мог позволить себе финансировать его из собственного кармана. Но после того, как Heroku был куплен, у нас появилось достаточно денег, чтобы снова вернуться к самофинансированию.
[15] Мне никогда не нравился термин «deal flow» (поток сделок), потому что он подразумевает, будто количество новых стартапов в любой момент времени фиксировано. Это не просто неверно, цель YC как раз и состоит в том, чтобы опровергнуть это, способствуя созданию стартапов, которые иначе просто не появились бы на свет.
[16] Она рассказывает, что все они были разной формы и размеров, потому что на кондиционеры был ажиотажный спрос и ей приходилось брать всё, что удавалось достать, но все они оказались тяжелее, чем она сейчас смогла бы поднять.
[17] Ещё одна проблема с HN заключалась в странном пограничном случае, который возникает, когда вы одновременно пишете эссе и руководите форумом. Когда вы управляете форумом, предполагается, что вы видите если не каждую беседу, то по крайней мере каждую беседу с вашим участием. А когда вы пишете эссе, люди публикуют на форумах их чрезвычайно изощрённые неверные толкования. По отдельности эти два явления утомительны, но терпимы, однако их сочетание катастрофично. Вам приходится отвечать на эти искажения, потому что предположение о вашем присутствии в дискуссии означает: отсутствие ответа на любое достаточно заплюсованное искажение считывается как молчаливое согласие с тем, что оно верно. Но это, в свою очередь, провоцирует новых участников; любой, кто хочет затеять с вами спор, чувствует, что настал его шанс.
[18] Самым тяжёлым в уходе из YC было то, что я больше не буду работать с Джессикой. Мы работали над YC почти всё время, что были знакомы, и мы никогда не пытались и не хотели отделять его от нашей личной жизни, поэтому уход был подобен выкорчёвыванию дерева с глубокими корнями.
[19] Один из способов внести больше ясности в концепцию «изобретено против открыто» — это поговорить об инопланетянах. Любая достаточно развитая внеземная цивилизация наверняка знала бы, например, о теореме Пифагора. Я полагаю, хотя и с меньшей уверенностью, что они также знали бы и о Lisp из статьи Маккарти 1960 года.
Но если так, то нет причин полагать, что этим ограничивается язык, который мог бы быть им известен. Вероятно, инопланетянам также нужны числа, обработка ошибок и ввод-вывод. Так что кажется вероятным существование по крайней мере одного пути развития Lisp Маккарти, на котором сохраняется свойство быть открытым, а не изобретённым.
Спасибо Тревору Блэквеллу, Джону Коллисону, Патрику Коллисону, Дэниелу Гаклу, Ральфу Хейзеллу, Джессике Ливингстон, Роберту Моррису и Харджу Таггару за прочтение черновиков этого текста.